Сама соседка рубила ловко: ни малейшей щепочки не отскакивало, как будто поленья уже заранее были разделены на четыре равных сектора, оставалось только хорошенько по ним…
Тюк!
– Да что ты подскакиваешь все? Тоже мне, будущий боец, – засмеялась соседка. – Вот дети-то нынче. Дикие. Только книжки читать и умеют. Меня Маня, кстати, звать.
– А по отчеству?
Соседка улыбнулась, опять показав дырочку между передними зубами, и вдруг всунула наколотые дрова Шурке в руки.
– На вот, снеси к себе. По отчеству… – повторила она. Ее это, видно, насмешило – к именованию по отчеству она не привыкла. – Старуха я тебе, что ли, какая. Маня и есть.
Шурка вспомнил, как тетя Вера пыталась занять кастрюлю, и другая соседка, с красным лицом, тогда сказала: «Бесплатно только кошки родют».
– У нас нет денег.
– Чего? – удивилась Маня. – Ты это… Война же. Помогать друг другу надо.
Он хотел сказать ей тоже что-нибудь хорошее. Но Маня уже отвернулась. Хрясь!
Ее ноздри больше не казались Шурке такими уж раздутыми, а постоянно поднятые брови – возбужденно-принципиальными. Лицо как лицо – обычное, усталое.
Он чуть пихнул расползающиеся шершавые дрова коленом, поправил. Обнял потуже.
– Я вам тоже очередь займу, – пробормотал Шурка.
Маня кивнула. Снова занесла топор – и вдруг остановилась.
– Ты того, Шурка, не боись. Война – она во всем разберется. Кто настоящий враг, а кто свой. Война все покажет. И невиноватых выпустят.
В коридоре застучали шаги. Захлопали двери. Заплескались голоса.
Шурка с дровами в обнимку юркнул в коридор. Высунулась из кухни Маня.
– Иди! Иди скорее! – позвала его издали Таня.
Все уже стояли в коридоре. Соседка в очках, соседка в одном ботинке (другая нога была переобута в домашний тапок), соседка с неандертальским лбом, соседка, похожая на тумбочку, сосед в тюбетейке, сосед с рыжими усами, седая соседка, соседка с веселыми глазами, соседка в очках, соседка с косой-колбасой, Маня – все.
Шурка подумал, что, пожалуй, впервые видит всех соседей одновременно. Не хватало только тети Веры и старика, который жил в конце коридора.
Слышно было, как за окнами тихонько стрекочет дождь.
– А что такое? – спросил Шурка.
– Тише!
Соседи стояли в коридоре, задрав подбородки. Черная тарелка репродуктора смотрела на них мрачно.
– После долгих и продолжительных боев… – и после многозначительной паузы тем же безжизненным мужским голосом завершила: – Наши войска оставили Киев.
– Ну попей еще воды, – опять предложила Таня.
– Я попил.
– Хорошо.
Таня уже знала, какие доски в коридоре скрипят, а какие – нет, и ступала только на беззвучные.
– Бобка, не ходи за мной! – шепотом приказала она.
– У меня все равно живот болит, – опять пожаловался Бобка.
– Где?
Бобка показал.
Опять там же. Похоже, не врет.
– Ну подожди здесь, в коридоре. Я быстро, – велела Таня.
Бобка послушно сел на сундук у стены. Но не унялся.
– Вот бы залезть и достать грушу.
– Какую грушу? – обернулась Таня.
– Над нашей кроватью. И булку. Я бы ее тоже съел.
Таня не нашла что сказать.
Булка и груши на картине и правда были такими, что Таня старалась лишний раз на них не смотреть: от одного взгляда груша, казалось, могла треснуть и пустить сладкий сок. Она сглотнула – и тихонько постучала в дверь.
– А кто здесь живет? – подал голос Бобка.
Таня послушала: шагов за дверью не было слышно.
– Фарфоровый старичок? – предположил Бобка.
– Какой? – обернулась сестра.
А потом сообразила. Розовенький, с голубыми глазами, белыми усами и бородкой, с хрупкими осторожными движениями, сосед действительно казался фарфоровым. Это его книжку она потеряла в очереди.
– Да, – ответила она. – Колпаков.
Пышные седые усы гармонировали с расчесанной надвое бородкой и с густыми бровями. Старичок всегда ходил в кепке, и Тане всякий раз мучительно хотелось и ее расчесать надвое – для полной симметрии. Работал он сапожником, будка его была на улице Некрасова.
– Мы к нему уже стучались, – напомнил Бобка. – Вчера.
– Верно. Но, может, он уже пришел с тех пор.
Бобка кивнул.
Однако за дверью была тишина.
«Если меня дома нет, то заходи бери сама. Читай на здоровье», – так сказал сосед. Сам ей сказал.
– У меня живот болит, – опять напомнил Бобка.
Таня на всякий случай постучала еще раз. А потом нажала дверную ручку.
– Я с тобой!
– С сундука ни шагу, – велела Таня.
И вошла.
Здесь тоже, как у Парамоновых, бежал по потолку бордюр из цветов и листьев. И тоже с разбега утыкался в стену к соседям. Облезлые обои отслаивались. Кособоко приподнимал одну ногу стол. Валялись куски кожи, гвозди, какие-то инструменты, промасленные тряпки. Книжки стояли, лежали, громоздились стопками – на полу, на подоконнике, на столе, на узенькой кушетке. Кушетка показалась Тане знакомой.
– Вот бы в это окошко залезть, – сообщил за ее спиной Бобка и показал пальцем. – Грибов пособирать или ягод.
На картине был лес. В беспорядке комнаты картина и правда напоминала окно, через которое виднелись еловые лапы и поляна.
– Лучше грибов, – рассуждал Бобка. – Тетя Вера сварила бы из них суп. И мы бы его съели.
– Иди на сундук, кому велено! Жди меня там.
