– Ой, мамочки! Смотри! Смотри… Ой, лучше не смотри!
– Да что там?!
Шурка схватил со стола новенькую свечу, стал тыкать белым восковым хвостиком в пламя огарка. Хвостик не желал загораться, трясся в Шуркиных руках.
– Что там? Что там? – волновался Бобка.
– Шурка, что там?
Но Шурка все никак не мог попасть фитильком в пламя – пальцы не слушались, только загасил огарок. Со всех сторон их сжала темнота.
– Вы где? – Бобкин голос дрожал.
– Шурка, прекрати! – чуть не расплакалась Таня.
Слышно было лишь шуршание спичек; в конце концов Шурка чиркнул. И в пляшущем отблеске спички они увидели: из золоченой рамы свесилась плюшевая лапа. Покачалась, покачалась (Шуркино сердце бухало в такт), затем высунулась другая, мишка перевалился через край и мягкой коричневой бомбочкой ухнул на кровать.
Спичка погасла. Толкаясь и стуча зубами, зажгли все-таки свечу.
Таня подняла ее повыше.
– Ой, мамочки! – снова вскрикнул Шурка.
– Мамочки, – одним вздохом ответила Таня.
Чиркнула еще спичка, Шурка подошел с ней к стене.
На картине не было больше ни груш, ни пышной маковой булки.
– Теперь видела?! – завопил Шурка. И выронил спичку. Она погасла.
Роняя коробок, ломая спички, они все-таки зажгли вторую свечу.
Мишка лежал на постели как ни в чем не бывало. Обычный игрушечный мишка. Неподвижный.
– Мишка, – позвал Бобка, приподняв край нижнего одеяла. – Полезай сюда! Замерзнешь ведь.
– Бобка, прекрати валять дурака! – не на шутку разозлилась Таня.
Помолчали.
– Его надо потрогать, – предложила она.
Шурка смотрел ошалело. Таня уточнила:
– Мишку. Проверить у него пульс.
– Трогай, если такая умная… – стучал зубами Шурка.
Рука у него дрожала. Пламя – тоже. Он поставил свечу на стол. Свет опять сделался ровным. Тени перестали ходить по потолку.
Стало ясно, что дрожат они от холода.
– Давай уйдем отсюда, – попросил Шурка.
– Нам это померещилось, – твердо сказала Таня.
– Вот не уверен.
– Бобка! – голос у Тани был решительный. – Это ты его из кухни приволок? Пока мы ходили? Ты? Тебе же велели сидеть здесь. – И обернулась к Шурке: – Да просто нам показалось! Нам многое мерещится. Это ничего не значит.
– Давай уйдем отсюда.
– Не выдумывай.
– Ну пожалуйста. Давай уйдем.
– Да куда? – взвилась Таня. – К кому нам идти? В детский дом?! – И перешла на шепот: – Нам мерещится, понял? Вот это все. Просто мы давно не ели. Поэтому. Мы поэтому сами превращаемся… в кукол…
Но Шурка ее не слушал.
– А-а-а-а! – снова заорал он, глядя куда-то ей за спину.
– Да прекрати уже! – у Тани из глаз брызнули слезы.
Но Шурка лишь разевал рот.
Таня обернулась туда, куда он показывал пальцем. Мишки на постели не было.
– Бобка! – разозлилась Таня. На всякий случай поднесла свечу. – Его Бобка стянул.
– Ы-ы-ы-ы… – мычал Шурка.
Он хотел сказать: интересно, Танечка, как это Бобка вмиг выбрался из-под одеял, а потом опять в них зарылся, а мы ничего и не заметили? Но получалось лишь нечленораздельное «ы-ы-ы-ы».
– Я тебе сейчас покажу! Докажу! – сердилась Таня. – Я тебе сейчас устрою сеанс разоблачения фокусов. Бобка!
Она подскочила к кровати. Обеими руками сдернула нижнее одеяло. Едва не упала.
Одеяла плавно съехали. Бобка и Бублик были как бы вложены друг в дружку. Мишки не было.
Шурка краем глаза заметил движение. Завопил:
– Вот он! – и вскочил с ногами на стул. – Он там! Перебежал! Он там! – тыкал он пальцем в темный угол.
Таня ясно увидела мелькнувшую тень.
– Это крыса, – перебила она Шурку. – Просто наглая крыса. Мы разбросали сдуру по комнате конфеты и печенье, и она унюхала.
– Холодно, – пожаловался Бобка.
Таня опустила одеяло, второе. Принялась наваливать гору обратно: шубу, коврик, мохнатое полотенце…
– А как ты объяснишь грушу и булку? – воззвал со стула Шурка.
– А никак, – твердо сказала Таня. И пошла со свечой к двери.
– Ты куда?
– Бобка прав: холодно. Нам надо растопить печь. Я держусь простых фактов.
– Танька, ты чего! Куда ты?
– За дровами.
– А топор?..
– А мне все равно. Мы в квартире одни, это ясно. Ты так орал, что давно бы уже кто-нибудь прибежал.
Тане все-таки было страшно. Подумав, она добавила:
– И если ты со мной не пойдешь, ты трус и Гитлер.
Молчание.
– Если мы не пойдем прямо сейчас, мы так и будем бояться. И сами превратимся в кукол… А завтра мы пойдем за водой. И за хлебом. А сейчас я иду за дровами.
Зубы у нее клацали. И не только от холода.
Бобка сказал из-под горы:
– Я могу с тобой сходить.
Закопошился, завозился, вынырнул из норы, скатился с кровати. Таня протянула ему руку, Бобка вложил свою.
Бублик нехотя развернулся. Он дрожал. Зевнул с привизгом и соскочил с выстуженной кровати: мол, я куда все.
Шурка спрыгнул со стула.
– Мы пойдем на кухню, – решительным голосом объявила Таня. Но, увидев их глаза, уточнила: – Я войду и возьму там топор, а вы у порога подождете. А потом мы поищем дрова. В крайнем случае, разломаем стул. А кукол бояться нечего, ясно, Бобка?
Остановились на пороге.
– Возьми хоть свечу, – предложил Шурка.
– Там светло, – выдохнула Таня.
Она дышала. Дышала. Дышала. Как будто собиралась нырнуть в воду. А потом задержала вдох и, быстро приоткрыв и тут же захлопнув за собой дверь, вошла в кухню.
