Мишка рассмеялся и принялся раскачивать люстру, откидываясь всем телом то вперед, то назад, вытягивая и поджимая задние лапы, как на качелях. Висюльки жалобно запели.
– Развлекаешься, негодник? – ярился снизу король. – Я твой король! Я приказываю…
– Ты мне не король, болван.
Игрушки ахнули. Какая неслыханная дерзость!
Король оглянулся в поисках стула. Не нашел. С грохотом подтянул стол. Залез. Попытался уцепиться за люстру, но потолок был высоким, как обычно в старых домах; люстра пронеслась мимо, король увернулся от нее и чуть не упал.
Мишка хохотал.
– Дурак! – вякнула какая-то кукла.
– Сами дураки, – парировал он. – Нас сделали, чтобы мы любили детей! – напомнил им с люстры.
– Вот еще! Ни за что! – галдели внизу.
– Дети – маленькие мерзавцы!
– Они стригут нам волосы!
– Они пачкают нас пластилином!
– Кидают и пинают!
– Грызут и душат!
– Они отрывают нам руки!
– И колесики!
– Они плавят нас на огне! – разом гаркнули солдатики по взмаху командира.
А куклы запищали:
– Ужас какой!
Люстра раскачивалась как маятник: влево – вправо, влево – вправо, к печке – к стене, к печке – к стене.
У стены стоял самолет. Он всем поддакивал.
– Скажешь, не так? – поинтересовался король игрушек. – А где тогда твой глаз, а? Не слышу! Почему у тебя вытерлась шерсть? А эти пятна? Откуда они? – Он иронически приставил к уху ладонь. – Что ты там пискнул?
Мишка пронесся на люстре у него над головой. Выбрав подходящий момент, разжал лапы – и плюхнулся прямиком на сиденье самолета. Быстро крутанул ключик. Моторчик застрекотал.
– Гад! Обманщик! Предатель! – вопил самолет, нарезая круги под самым потолком. Но ничего поделать не мог: мишка крепко держал колесико руля.
Король прыгал, загребая руками, но только топтал своих бестолковых подданных.
Дверца печки была приоткрыта – Шурка так ее оставил. Мишка резко развернулся и потянул рычаг скорости: самый полный вперед!
– А-а-а-а-а-а-а-а! – завопил самолет: перед ним стала вырастать кафельная стена печки.
Мишка направил самолет прямо в зев печки – и через миг он брызнул осколками, винтами, гайками. Дальше всех, под диван, закатилось резиновое колесико.
И тогда мишка захлопнул за собой железную, перепачканную сажей дверцу.
Она тотчас затряслась.
– Вылезай, паршивец! – колотил снаружи король.
А внутри угли уже начали подергиваться серой пеленой – как будто и они засыпали, замерзали. Мишка подул на них, еще и еще. Они сонно мигнули оранжевыми глазками, но оживать не хотели. Сил у них тоже не было. Они тоже давно не ели, перебивались всякой дрянью, вроде ножек от стульев, и уже забыли, какой бывает настоящая еда – березовые дрова, например.
– Сейчас, сейчас… – бормотал мишка.
Он дергал и дергал себя за нитку, покусывал ее клычками. И наконец шов разошелся. Мишка весь как-то осел, будто сдулся. Ведь внутри у него были отборные желтые опилки (оттого он был такой твердый, тяжелый, толстенький). А теперь они высыпались через прореху в животе – превосходной сухой и вкусной кашей.
– Еда!!! – завопил огонь. Поднялся дыбом. И набросился на угощение.
Когда дядя Яша внес Шурку в комнату, он поразился: в печи плясал, тряс рыжими перьями огонь. А Бобка глядел на него блестящими глазами, и в них отражались оранжевые искорки.
– Бобка, вот молодец! Сумел печь затопить, – сказал дядя Яша.
Бобка глазам своим не верил. Но это и правда был дядя Яша! Самый настоящий. Живой. Только худой и в колючей бороде.
Он положил Шурку на диван. Наклонил стол, топнул сапогом – ножка стола кракнула. Собрал обломки, стал засовывать печке в рот.
– Что это у вас в печке? Какие-то обгорелые тряпки…
Дядя Яша вытащил на щепке горелые лоскуты, сбросил их на пол, – что-то звякнуло и покатилось. Закинул щепку в печь, прикрыл дверцу.
– А Шурка сомлел, – посетовал он. – Но ничего…
Бобка внезапно испугался: если это король так шутит?
– Дядя Яша! – крикнул он.
– Чего тебе, дикарь? – отозвался тот. Значит, был настоящим!
Дядя Яша снял со спины мешок. Вынул флягу, налил из нее в Шуркин приоткрытый рот. Потом стал растирать ему руки, ноги. И растирал, пока Шурка не закашлялся и не сел.
– Дядя Яша! – не мог поверить и он. В руки и ноги лилось тепло.
А дядя Яша уже выкладывал на подоконник кирпичик хлеба, и банки с тушенкой, и кубик сала, и бутылку, и еще одну. У него нашелся даже изюм!
– Мне дали увольнительную. Чтобы встретить Новый год, – сообщил он.
Шурка зацепился взглядом – и поднял с пола мишкин глаз. Тот лишь слегка оплавился по краям.
Огонь в печке весело трещал. Он пировал. По лицу у дяди Яши метались тени и всполохи.
– А где тетя Вера? Где Таня? Они в магазине? За водой пошли? За дровами?
Шурка с Бобкой молчали.
– Где тетя Вера? – непонимающе смотрел он то на одного, то на другого, но в глубине души уже чувствовал ледяной камешек. – Шурка, Бобка, где тетя Вера?! Где Таня?!
Часы во всем городе стучали. Их стук отдавался буханьем в висках.
Перескакивали с деления на деление стрелки. С одной черной палочки на другую.
И вот уже это мелькание превратилось в мелькание черных столбов за окном. Стучали по рельсам колеса.
– Очнулась! – воскликнула тетя Вера.
