Во всех знакомых домах со стен смотрели, как призраки, темные прямоугольные пятна — раньше здесь висели старинные картины, попавшие теперь в руки какого-нибудь антиквара; дешевая обивка в цветочках покрывала потертый шелк диванов и кресел, линолеум заменял ковры. И с такими людьми, как Овандо, никто не считался.
Многие из старых знакомых оставались в Европе. Другие, те, у кого еще были деньги, начинали возвращаться в Мексику и предавать — стонала донья Лоренса — свой класс: якшаться с бандитами, играть в бридж с женами политиков и закрывать двери перед обедневшими друзьями. Кое-кто даже породнился с безбожниками! И амбургский дом мало-помалу распался на части: сначала в чужие руки перешел сад, где построили себе апартаменты какие-то ливанцы; потом конюшня, переоборудованная под бакалейный магазин; наконец, фасад дома, гостиные, первый этаж, где разместилась модная лавка. У них осталось всего четыре комнаты: спальня, превращенная в столовую, комната Хоакино, комната, где спали донья Лоренса и Бенхамин — это в восемнадцать-то лет! — и кухня, где готовились фрикадельки и рис, их повседневная пища. Донья Лоренса не пожелала расстаться с мебелью, и она громоздилась в спальнях рядом с фарфоровыми и хрустальными вазами для цветов, фарфоровыми фигурками придворных в белых париках, камеями, музыкальными ящиками, буколическими гобеленами и прочей рухлядью, пропахшей затхлым запахом, не выветрившимся из ореховых шкафов, и воплощавшей былое величие дома Ортис де Овандо. Солнце уже не заглядывало к ним. А по ночам на сданной в аренду крыше мигала зеленым огнем реклама пива. Проходить к себе им приходилось тихо и быстро, через модную лавку, через прославленную гостиную, где когда-то чествовали Полавеху, а теперь расположились глухие гости — манекены. Но в спальне упорно оставался старый мир. Здесь все сохранялось, и прошлое, и будущее!
