Нильс сидел, обнимая ее талью рукою. Его взгляд был устремлен вдаль поверх ее плеча. Казалось, море изменило вид и цвет, точно оно вдруг сделалось совсем другим морем, совсем не тем, которое он видел перед собою несколько минут перед тем, когда сидел здесь один. Темный, красноватый цвет, мелькавший и точно лившийся с неба в море, сверкающие широкие полосы света от маяка, маленькие, сверкающие полоски далеко на море, к югу, вечерняя прохлада воздуха, что-то безпредельное в сумерках -- все сделалось вдруг такой ясной действительностью, лишенной всякой мечты. Счастье и сила прибывали в нем, и ему казалось, что мягкие руки, обвивавшие его шею без всяких мечтаний, привязывали его к действительному миру, ко всему, что он мог охватить своим взором.
Далеко в море шел пароход, и Нильс смотрел на его зеленый фонарь, который, однако, не мог приковать его внимание. Отдельная одинокая чайка парила в сумерках над его головой, так низко, что он слышал шорох ее крыльев. Но он не следил за ее полетом, а поглядывал на молодую, загорелую шею и на темные волосы, которые он тихо поглаживал рукою, и он спрашивал себя, будет ли он когда-нибудь, когда уже не будет одинок, чувствовать то, что чувствовал незадолго перед тем, и сможет ли говорить об этом, выразить словами другому человеку все, что было у него только для себя. Того, о чем он раздумывал, пока сидел один, уже не было; но что-то оставалось. Чувствовалось облегчение в сознании избавления от этого, но Нильс знал, что без остатка оно не исчезнет. Оно вернется и вступит в своп права; он опять станет таким слабым душой и будет желать столько передумать. Но как бывает, когда легкая дымка заволакивает глаза и стоит только мигнуть, чтобы она исчезла и опять все было ясно перед глазами, так он наклонялся, чтобы опять взглянуть на Мерту. То и дело он молча поднимал ее голову и наслаждался прикосновением своих губ к ее губам.
Но вот Нильсу пришло в голову, что он еще не произнес ни слова, хотя они были разлучены в продолжение многих недель, и он проговорил:
-- Хочешь, мы пойдем взглянуть на постройку?
-- Не могу я идти туда с тобою. Август Шегольм увидит нас с площадки. Он сегодня дежурит.
-- Август Шегольм, -- воскликнул Нильс. -- Какое ему дело, куда мы идем?
-- Он такой надоедливый; потом, если заметит что-нибудь.
Решено было пойти кружным путем, чтобы избегнуть зорких глаз Шегольма, и они спустились с кручи вниз, к самому морю. Переступая с камня на камень, шли они берегом, держась поближе к обрыву, пока не оказались на небольшом плоском мыске, над которым виднелась светлая стена постройки.
Нильс и Мерта медленно поднялись на горку, где стояла постройка и, чтобы не быть замеченными с опасной лоцманской площадки, обошли кругом, но решились взойти на самый верх и войти в постройку через дверь. Нильс приподнял Мерту к окну, а потом разбежался и сам вспрыгнул в окно, уцепившись за косяк.
Впервые стояли они вдвоем одни среди стен, которые должны были приютить их на всю жизнь. Они прошли из кухни в другие комнаты -- три маленькие комнаты с двумя окошками в каждой.
-- Мы отделаем и приведем в порядок сначала одну или две комнаты, -- сказал Нильс. -- Другие поспеют, когда придет время.
Мерта кивнула. Она вдруг притихла; ее лицо получило кроткое, вдумчивое выражение и стало нежнее. Ничего не говоря, она взяла Нильса за руку и, став у окна, они оба стали смотреть на море. С того места, где они стояли, они могли слышать плеск волн о камни под их окном, а на стене позади них пылало отражение полосы света от маяка, и оно золотило чисто отёсанные бревна. Стоя там, они походили на двух послушных детей, которые приостановились в игре и даже не подозревали своего счастия. Они прижались друг к другу, а когда поцеловались, у обоих слезы навернулись на глазах, точно от избытка счастья.
-- Так хорошо никто не живет во всем селении, -- сказала Мерта.
Эти слова проникли в самое сердце Нильса. Но чтобы не брать на себя слишком много, он заметил:
-- Лишь бы тебе не показалось здесь слишком одиноко.
Одиноко! Мерта только покачала головой и засмеялась. И когда они пошли оттуда и вместе шли через селение, Мерта совсем забыла, что могли заметить их. Она все еще держала Нильса за руку и, когда они проходили по кривым улицам между маленькими домиками, которые теснились так плотно, точно сползлись, чтобы поддерживать друг дружку в продолжение долгой зимы, -- оба почувствовали, что никогда еще они не переживали вечера, когда жизнь была бы им так близка и значительна, как теперь. Им казалось, что этого дня они никогда не забудут.
Когда они пришли к избе Сторе-Ларса, Мерта отняла свою руку и потихоньку вошла. Она не смела говорить с Нильсом. В дверях она обернулась, но не посмела ни проститься с ним, даже кивнуть ему головой и только поглядела на него.
Нильс долго стоял у забора. Его взгляд был прикован к запертой двери, через которую исчезла девушка. И когда он наконец опомнился, он направился на скалы возле берега. Там он улегся п скоро заснул на жесткой скале, которая еще была, теплой от жгучего солнца июльского дня.