Это шла Полярная Звезда! Она шла на всех парусах, и с бешеной скоростью нес ее бешеный ветер. Даже топп-сегель был поднят... Громко пронеслось из уст в уста:
"На нем поднят топп!.."
Точно в этих словах было что-то, поднимавшее честь всего острова. Дело в том, что
Жена Сторе-Ларс, крепкого сложения смуглая женщина, стоявшая посреди кучки зрителей, покраснела, услышав это, и ей чувствовалось, точно муж обнимал ее своим смелым поступком, которым она гордилась. В то же время у нее слезы выступили на глаза. Потому что ей было ясно: если Сторе-Ларс подняла топп в такую бурю, значит он весел, и делает это от радости. И точно не было двадцати лет брачной жизни между первой девичьей радостью и сегодняшним днем, эта женщина с грубоватой наружностью с напряжением смотрела на парус, на котором в эту минуту сосредоточивались все мысли мирка и который ока знала.
На мать Анну было приятно смотреть. Она была беременна, но это украшало ее фигуру, ибо усильной женщины это выражает счастье и здоровье. Она стояла там, изображение материнского плодородия, которое населило шхеры вдоль всего побережья более сильным и лучшим народом, чем тот, какой могло производить хлебопашеское население. Она спокойно сложила руки на груди и проговорила, оборачиваясь от ветра к остальным женщинам:
-- Уж если Ларс поднял топп, значит, никого не осталось в море.
Все поняли ее, и каждая вздохнула с облегчением; на устах были улыбки, а в глазах стояли слезы, и была минута, в продолжение которой ни одна из смотревших на приближавшееся судно не чувствовала никаких опасений. Но в сердце человеческом волны многочисленны и переменчивы, а ветры редко дуют ровно. Поэтому не было ничего удивительного в том, что, когда судно подошло ближе, опять поднялась тревога. Ожидавшие женщины совершенно забыли о счастливом предзнаменовании поднятого топп-сегеля, и весьма возможно потому, что увидели, как топп-сегель убирают. Тотчас же исчез и большой парус, а когда вслед затем судно понеслось с попутным ветром позади маяка, между серыми скалами, тогда была забыта прежняя уверенность и всеми овладело беспокойство. Женщины приподнимались на носки и вытягивались вперед. Теперь они были похожи на гагар, когда те летят против ветра, и по мере того, как они вытягивали шею, рот приходил в движение быстро и безмолвно.
Знаете, какие слова уносились теперь ветром, никем не услышанные? Это не были какие-нибудь замечательные слова, которые употребительны в поэзии и к которым подбирают рифмы. Раз два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять -- вот и все. И чем дольше они считали, тем громче произносили цифры. Послышались и другие слова, с другим выражением:
-- Все ли они?
-- О, нет... О, нет!
-- Их только семеро...
-- Господи, Боже мой! Их только семеро!...
И, покрывая шум бури, послышались исступленные голоса:
-- Их только семеро...
Но увлекаемое силою ветра судно все неслось вперед и подбрасывалось на покрытых пеною волнах. Ожидавшие не успели опомниться, как оно уже было перед утесом. Мужчины, в своих зюйд-вестках и непромокаемых куртках, ярко вырисовывались желтыми фигурками на синем фоне моря, и сразу они стали видны все.
Первой заговорила жена Сторе-Ларса.
-- Они там все десять, -- сказала она.
И с оглушительными криками радости, удивительно чисто звучавшими среди звуков бури, они начали махать платками. Приветствовали ли они мужей, сыновей, женихов, братьев или тех, кого любили тайком -- теперь это было безразлично. Море было побеждено, море возвратило им этих людей! Не обращая внимания на ветер, который трепал их платья, они стремительно побежали с утеса вниз. И они поспели вовремя, чтобы увидеть, как якорь был брошен, и услышать лязг цепей, резко прозвучавший сквозь шум ветра.
На возвышении у руля стоял Сторе-Ларс. Он махал шапкой, и целая туча поднявшихся в воздухе зюйд-весток отвечала на его привет с острова. В одно мгновение ближайшая лодка была полна женщин и детей. Качаясь на волнах, она быстро направилась к судну и через несколько минут женщины и дети были уже на его палубе.
Первой поднялась жена Сторе-Ларса. Она бросилась через борт судна на снасти и, когда поднялась, держала в своих руках грубую, загорелую руку. В то же мгновение она почувствовала, точно в ней что-то оборвалось. Шатаясь, отошла она в сторону, и прежде, чем кто-либо понял, что случилось, муж уже поднял ее на руки и унес по лестнице в каюту.
На палубе стало тихо, и еще никто не знал, в чем дело, когда шкипер высунул свою щетинистую голову из люка и крикнул, что внизу нужна повивальная бабка. Затем он снова исчез, а на палубе стало еще тише.