Я позвал Цветка. Он не забежал на мой зов. Я заглянул в комнату. Мама так и лежала скрюченная. Не дышала.
Я испугался, что последнее ее видение было собачья морда. Она ж не знала про Цветка, что он не немецкая овчарка. Просто похож. Он же ж маленький, хоть и больше других собак. А у немцев овчарки огромные. Я помню. И она ж помнила. Но, может, в последнюю свою минутку забыла.
На похороны я не остался. Янкель посоветовал не крутиться у села на виду.
Янкель повез меня в землянку. Он был как в тумане.
Повторял:
– Чего ж они умирают… Чего ж они умирают сами… Гадство…
Ехали долго по большому снегу.
Янкель правил так, что сани дергались. Расстройство всегда передается всему вокруг.
Чтоб отвлечь Янкеля, я сказал:
– Мне мама всю ночь про них с отцом рассказывала. А я ж ничего не знал. Мне никогда не рассказывали. Моисей Зайденбанд – революционный герой. И мама тоже. Ты про них знал?
Янкель не повернулся на мой голос. Спиной показал положительный ответ.
Я продолжал:
– Да… Большие дела они делали. Революция! Из темной раввинской семьи, а отринул темноту. Ему ж нелегко пришлось. Правда, Янкель?
Янкель кивнул спиной.
– А откуда ты знаешь?
Янкель сказал не в мою сторону:
– Весь Остёр знал. Все евреи. Соломон Вульф разнес. А Моисей отнекивался. Он тайну делал. А какая тайна, если кругом евреи с места на место бегали. Кругом родственники. Болтали, обсуждали… Подумаешь, нашли скрытку – Остёр…
Замолчал. И я замолчал. Собирался спросить, зачем меня отец Нислом назвал, как раввина. Я ж ему глаза колол своим именем каждую секунду. Все ж таки неприятное воспоминание, а надо жить вперед.
Янкель повернулся ко мне всем туловищем и даже ногами:
– В революцию много героев ходит. И в войну. А как же ж…
Что-то хотел прибавить, но я не дал.
– Янкель, а я герой?
– Герой. Кто живой – тот и герой.
Я сидел в замороженной землянке. Перечитывал Симонова. Декламировал «Жди меня». Во весь свой голос. Я не знал, кому обращаю слова в рифму. То ли маме, то ли Наталке, то ли кому-то наверх.
Я считал с детства, что родители меня не любят. А они такое вынесли. Где ж им любить! К моему рождению на любовь сил не осталось. Их от меня оторвала проклятая война. А то б они развернулись, полюбили б меня, и я б их полюбил без исключения.
Янкель не приезжал долго.
Продукты у меня закончились. От Наталки мы убегали так стремительно, что ничего нового не взяли на прокорм.
Я вспоминал остатки праздничного стола и давился слюной. Шевелил губами и языком, как ел.
Спасался глубоким тяжелым сном.
Не знаю, сколько прошло дней и ночей.
В землянку вошла Наталка. С мешком. Я мало обратил на нее внимания. Сразу потянулся к мешку. Угадал – еда.
После еды я немного вернулся в себя.
Спросил, почему не едет Янкель. Наталка сказала, что Янкель заболел. Простудился и валяется в жару. В Остре. Она только что от него. Так как ему еще болеть и болеть, Наталка заверила, что не бросит меня. Берет на себя все заботы. Поэтому завтра к ночи приедет с подводой, загрузит меня и отвезет к себе. Перезимую у нее. Там видно будет.
Я засомневался, одобрит ли Янкель.
Наталка резко ответила в том направлении, что Янкель сам на волоске висит.
На следующую ночь Наталка не появилась. Появился Гриша Винниченко. В милицейской форме.
С порога сказал, что выследил Янкеля давно. Когда Янкель громогласно ходил со мной по Остру и со всеми подряд прощался от моего имени, Гриша заподозрил. Держал в уме мои разговоры. Слушал людей про мою маму и отца. Ошивался в больнице, беседовал с фельдшером. Дмитро Иванович пожаловался, что я его сильно тряс по неясному поводу. Гриша занял наблюдательный пункт возле Янкелевой хаты. Оттуда – до Рыкова. Там узнал про Наталку с Янкелем. Видел их вдвоем. Потом – за Янкелем в лес. А в лесу – я как муха на мишени.
Гриша засмеялся и попросил меня не пугаться.
Я спросил:
– Что ты за мной ходишь? Что надо? За хорошее отплатить хочешь?
– Может, и хочу.
Гриша достал из кармана шинели бутылку самогонки.
– Закусить есть чем?
– Найду.
Гриша поступил работать в милицию два месяца назад. Я выразил удивление, что сын полицая принят на такую ответственную должность при оружии.
Гриша положил на стол пистолет и любовно его погладил.
– А что… Сын же ж за отца не отвечает. Или ты как думаешь?
Я промолчал.
– Товарищ Сталин нас учит, что не отвечает. Говори, Нишка, что ты тут сидишь и чего моего батьку тряс як грушу. Он тебя лично спас? Молчишь?
– Спас. А других евреев стрелял.
– Он же ж не все время стрелял. Он один раз стрелял. И не сам, а в ряду. Говорит, сильно не целился. Может, и не попал.
– Может, и не попал. – Я согласился. – Так и я его не сильно тряс. Он от болезни придумал.
Гриша выпил. И я за ним.
Гриша повеселел, хоть грустный и не был с самого начала.
– Слушай, Нишка, тут ориентировка пришла. Ищут хлопца лет двадцати. Худой. Волос шатенистый. Глаза голубые. Стрижка полубокс. По виду еврейской нации. Носатый и губастый.
