Субботин слушал с интересом. В некоторых местах вставлял вопросы. Сколько человек у Янкеля в наметке. Есть оружие или нету. Какие настроения в Остре и окрестностях у евреев и населения.
Я говорил, что знал.
Наконец, Субботин спросил, кто напал на мой след. Я рассказал про Гришу Винниченку и его милицейскую должность. Рассказал, что я ему признался нечаянно. Но про то, что приплел спецзадание, язык не повернулся.
– Зачем ты ко мне явился? Чтоб я убил Гришку? Сам не можешь?
Я остолбенел.
Субботин продолжал:
– Ты прячешься от совершенного тобой убийства человека. Появился еще один человек, который про это убийство узнал. Потом появится еще кто-то. Или Янкелю надоест с тобой возиться. Есть простой выход – всех последующих, включая Гришу и Янкеля, убивать. Как тебе такое?
Я молчал.
Субботин злился.
– Вася, ты кашу заварил. Я проявил слабость ради нашего общего партизанского прошлого. Но ты на это прошлое новое накрутил. Еще Янкель со своими евреями. Тоже мне, оборонщик! За тобой теперь, кроме тутошних твоих стариков, – Янкель. И еще, наверное, кто-то, кто за Янкелем. И конца нету. Поверь мне, нету конца. Подлота в том, что каждый кого-то может потянуть. На этом все держится. И плохое, и хорошее. Особенно плохое.
Цветок подал голос. Я отщипнул ему хлеба, чтоб вызвать его молчание.
Субботин смотрел, как ест собака. Погладил по шерсти.
– В общем, так, Вася… Есть выход номер один. Тебе исчезнуть с лица земли в фигуральном смысле. Но так исчезать ты не способен. Ты сам показал, что не способен. Выход номер второй. Тебе пойти самому с повинной. Но тогда и Янкель, и старики, и девчонка твоя артистка за тобой пойдут по веревочке. Тебя расколют, как орех. И не заметишь. Но. Выход номер три. Самый что ни на есть хороший. Если ты сам себя порешишь, ты делу положишь конец. Вроде совесть не выдержала напряжения. Как смотришь на это?
Я молчал. Слова отскакивали от моей головы, как горох. Надю Приходько я уже совсем забыл, и мне ее не было жалко. Но Наталка Радченко… Наталку жалелось до отчаяния. И перед Субботиным стыдно. Он же главным пособником пойдет.
– Ты понимаешь, что я говорю? Ты должен сам себя лишить жизни. Как выберешь: повеситься, утопиться. И чтоб тебя потом нашли мертвого. Чтоб обязательно нашли.
Я кивнул.
– Что ты киваешь! Что ты киваешь! Поздно! Раньше надо было. Теперь у нас Винниченко Григорий. Янкель твой на первый план выйдет во всей еврейской красоте. Еще кто тебя видел в последние дни?
Я вспомнил Охрима Щербака. Назвал.
– Партизаны… Засранцы! – Субботин поднялся.
Я понял, что сейчас он уйдет. И уже ничего поправить нельзя. Даже если я умру на месте. Уже ничего не исправлю. Но все равно умереть надо.
Я подал последний голос:
– Не думайте, Валерий Иванович, что я не могу сам умереть. Я могу. Вы сейчас пойдете, и я смогу. Об камень голову себе разобью. Или еще как. Гриша знает, что я до войны считался дурной. Он считает, я дурной и остался. А с дурного какой спрос? Правда?
Мне казалось, я говорил весело.
Субботин повернулся ко мне спиной. Руки в карманах ватника.
Я добавил:
– Валерий Иванович, идите. Не ваше это дело. Мое дело. Я понимаю. Не сомневайтесь.
Субботин обернулся. Глаза его стрельнули в меня, как пистолет:
– Ах ты сволочь! Что ты про меня знаешь? Что ты мне тут в душу плюешь? Думаешь, там место есть, чтоб плюнуть?
Я не знал, что ответить. Смотрел вслед, пока Субботин не исчез в провале.
И вот настал мой час.
Я сел на большой камень. Вспомнил, как живую, банку с новиковской отравой. Банку темного стекла. И бумажку на банке – желтую, с черными буквами – ЯДЪ.
Нету у меня яда. Нету.
Вода холодная. Пока до Десны добредешь, там лед. Нужно вешаться.
Снял кожух, рубашку. Порвал рубашку на полосы. Связал веревку. Глазами искал, как перекинуть. Петлю вязал долго. Не получалась. Когда получилась, я передумал. Не от страха. Страха уже не было. Просто захотелось еще немного посидеть спокойно.
Цветок заскулил.
Я отдал ему хлеб и сказал:
– Беги, Цветок, куда-нибудь. Хоть куда ж нибудь… – И показал за стену.
Цветок покрутился за хвостом и выбежал.
Я остался один. Захотелось курить. В решительную минуту надо.
Положил петлю на землю. Набросил кожух. Вышел на улицу. Думаю: «Попрошу у кого-нибудь. Или найду окурок. А потом и сделаю свое дело».
Спешить некуда. Отспешил.
Люди тянулись на базар. Никто не обращал на меня пристального внимания.
Я попросил у одного. Не дал. У другого – тоже не дал. А мне все равно. Даже весело. Кто ж, думаю, даст человеку перед смертью покурить.
Дал. Толстый такой мужик. В смушковой шапке. В пальто хорошем. Дал папиросу «Казбек». И прикурить дал от своей.
Спрашивает:
– Шо, хлопец, нездешний? Побираешься?
– Угу. Побираюсь.
– Дак трэба на базар. Тут нихто не дасть.
И двинулся себе ровной походкой, куда раньше направлялся.
Я курил. Голова кружилась. Как в госпитале в эфирном наркозе. Туман в глазах. Шея болит, будто я ее уже стянул насмерть. И видится мне, что ко мне направляется фигура Субботина.
И голос его слышу:
– Давай-давай, Вася! Давай-давай!
