— Одевайся, живо. Нам твои прелести тут разглядывать нет охоты.
Усадили на горбатую чурку и в одно мгновение отхватили острым ножом все её прекрасные длинные волосы. А затем и вовсе — туповатой железной бритвой (отдалённо напоминавшей современную «опасную»), лишь смочив водой, — выскоблили череп. Потому что рабам, если они не пользовались хоть какой-нибудь благосклонностью хозяев, шевелюра положена не была, вне зависимости от возраста и пола.
Наконец Ирину затолкали за изгородь, где вповалку спали грязные оборванцы — около пятидесяти человек, в том числе и дети. Смрад стоял ужасный — видимо, они здесь же и справляли естественную нужду. Поскользнувшись босой ногой, пленная упала на левое колено и задела локтем близлежащую девку. Та ругнулась и толкнула её в плечо:
— Что, ослепла, дура? Места мало пройти?
— Извини. Так темно кругом... Ты аланка, судя по речи?
— Здесь кругом аланы. — Девка почесалась. — Нет, одна буртаска и один касог. Остальные аланы. Да и ты, сестра, вроде не хазарка. Что, из «новеньких»? Это сразу видно. Так и быть, можешь лечь на мою подстилку. Вместе не замёрзнем.
— Как тебя зовут?
— Агузат. А тебя?
— Для чужих — Атех. Для своих — Ирина.
— Христианка? Ну, тогда молись своему Иисусу, чтобы продали тебя грекам. Потому как у поклонников Магомета разговор короткий: кто не их веры, тот достоин смерти.
— Перестань. Я всегда уживалась с магометанами тихо-мирно.
Девушка вздохнула:
— Про свою недавнюю жизнь забудь. Ты была свободной и тебя уважали. А теперь ты — грязь, хуже, чем собака. Что хозяин захочет, то с тобой и сделает.
— Ну, тогда действительно — лучше пусть убьёт!
Ночью обе окоченели: дул холодный ветер, а под утро из облаков даже сыпалась снежная крупа несмотря на середину апреля. Спали, разумеется, плохо, погружаясь на короткое время в липкий сон и опять приходя в сознание — инстинктивно вздрогнув всем телом. Поднялись разбитые, вымокшие, бледные.
— Ух, ты, как тебя, однако, перекосило! — покачала головой Агузат, глядя на сестру по несчастью. — Места живого нет. Синяки сплошные.
— И умыться нечем, — жалобно сказала Ирина.
— Вот и ошибаешься, — усмехнулась новая её подруга. — Помочись на руки и протри лицо. Очень помогает заживлению ран. На своём опыте проверено.
Появились охранники, начали расталкивать спящих рабов. Принесли котёл с пищей: неприятно пахнувшую похлёбку без соли. Ели деревянными ложками, опуская их по очереди в коллективное варево. Дети хныкали. Многие со сна кашляли. Разведённая государыня не смогла притронуться к этому ужасному супу — отвращение и брезгливость оказались сильнее голода.
— Зря капризничаешь, — посмотрела на неё соседка-аланка. — Больше не дадут до заката. А ослабнешь — и хазарским купцам не станешь нужна. Дохлых не берут. А непроданных рабов печенеги топят в реке.
— Лучше умереть, — повторила та.
— Да, с такими мыслями ты и впрямь долго не протянешь. Ну, решай сама. Я хотела предупредить.
Вскоре после трапезы караульные открыли загон и велели рабам построиться по трос. А затем новели на торговую площадь. Под босыми ногами Ирины разъезжалась глина (улочки крепости не мостились), кое-где из дверей домов на процессию пялились досужие семикаракорцы, женщины уводили детей с порога (да, такое зрелище — мокрых, оборванных, одичавших людей — не для нежной психики), а мальчишки-охальники норовили кинуть в проходящих бедняг комья грязи.
Купля-продажа длилась долго. Слуги Касана выводили пленных по одному (иногда — матерей с малыми ребятами вместе), печенег и его сыновья всячески расхваливали свой живой товар, а купцы-хазары тщательно смотрели на стать, силу и здоровье невольников. Хилых и больных выбраковывали сразу. У какой-то женщины вырвали из рук пятилетнего захворавшего сына (он от жара и лихорадки был без чувств), мальчика немедленно унесли, а её, обезумевшую от горя, всю в слезах, продали за сорок шэлэгов. Агузат — рослая, ядрёная — вызвала у всех восхищение, и купец Мар Яаков заплатил за рабыню сорок пять монет. Наконец для осмотра вывели Ирину. Вид покинутой супруги Иосифа, наголо побритой, измордованной, в полусгнивших лохмотьях, был ужасен. Мар Яаков — тот, который привёз из Константинополя рабби Когена и его семейство, — недовольно поморщился:
— Порченный экземпляр. Почему побита?
— Ошен плёхо вёл, — пояснил Касан. — Глюпый, нехороший.
— Как тебя зовут? — обратился купец к невольнице.
Та с трудом разлепила губы:
— С вашего позволения, Ирма.
— Иудейка? — удивился хазар.
— В бытность мою жены каган-бека — да.
Все кругом рассмеялись.
— О, да ты ещё и шутница! Нянчить детей умеешь?
— Родила четверых. Трёх моих сыновей каган-бек убил, а четвёртую, Сарру, я оставила на чужих людей.
— Господи, да она сумасшедшая, — покачал головой торговец. — Знай, несчастная: ты не прежняя супруга Иосифа, потому как она умерла накануне Песаха, и её предали земле в Беленджере. А царевну Сарру велено свезти в Семендер — чтоб была с отцом, — он ведь, как всегда, отбыл туда на лето.
— Слава богу! — осенила себя крестом дочка Негулая.
— Почему ты крестишься?
— Возвратилась в прежнюю свою веру — православие.
