В тот же день, несколько позднее, Верховный главнокомандующий сообщил, что попросил командующего армиями Юго-Западного фронта Н.И. Иванова отпустить на Северо-Западный фронт командарма-3 Н.В. Рузского, и тот согласился. Впрочем, смена командования армиями Северо-Западного фронта несколько затянулась, так как генерал Рузский смог прибыть в Ставку лишь 3 сентября[306]. В свою очередь, и сам император Николай II в телеграмме на имя великого князя Николая Николаевича выразил мысль о желательности отстранения генерала Жилинского с занимаемой должности. После отстранения и некоторого пребывания в распоряжении военного министра в 1915–1916 гг. Я.Г. Жилинский представлял Российскую империю в Союзном совете во Франции и на междусоюзнических конференциях в Шантильи.
Сам Верховный главнокомандующий весьма и весьма умело отвел от себя возможный гнев царя. В телеграмме на имя императора в конце августа великий князь Николай Николаевич сообщил: «Я совершенно сознаю, что не умел настоять на исполнении моих требований, посему слагаю перед Вашим Величеством мою повинную голову». Как видим, ответственность за неудачный исход наступательной операции в Восточной Пруссии перекладывалась на головы тех, кто не «исполнил» требований «не сумевшего настоять» на этих самых требованиях Верховного главнокомандующего. Кроме того, Верховный главнокомандующий представил Восточно-Прусскую наступательную операцию как второстепенную, предпринятую исключительно во имя исполнения франко-русских договоренностей, как будто бы русское командование не задавалось целью занятия Восточной Пруссии впредь до исхода борьбы во Франции. Великий князь Николай Николаевич, в частности, указал царю: «Я смотрел на наши действия в Восточной Пруссии как на вынужденный акт, доказывающий наше стремление исполнить союзнические обязательства относительно Франции, долженствующие отвлечь некоторые силы с Запада на Восток, и тем содействовать успеху наших союзников»[307].
Исход Восточно-Прусской наступательной операции имел два главных последствия. Во-первых (позитив), русские сумели вынудить германское руководство допустить роковую ошибку переброски двух корпусов на Восточный фронт, и тем самым проиграть битву на Марне, что значит – всю войну. (Такой вывод оспаривается ведущим исследователем военной истории русской императорской армии в период Первой мировой войны: переброска немцами двух корпусов из Франции не имела решающего значения для исхода битвы на Марне[308].)
Удивительно: для полного крушения «Плана Шлиффена», по сути, хватило лишь Гумбинненского сражения. Движение 2-й армии в глубь Восточной Пруссии лишь подтвердило колебания германского главнокомандования. Этот пример говорит о том, что всегда, всегда необходимо чем-то жертвовать, чтобы получить в свои руки не жалкую синицу, а великолепного журавля.
В своем планировании граф А. фон Шлиффен всемерно ослаблял германскую восточнопрусскую группировку во имя максимального перевеса в силах во Франции. Х. Мольтке-Младший, под нажимом определенных политических кругов, стремился удержать все: политическая и экономическая жадность перевесила стратегическое благоразумие, и рухнуло все разом. Как можно было ослабить армии правого заходящего фланга, если в сражении при Гумбиннене германская 8-я армия потеряла всего лишь десятую часть своего исходного состава?
После Гумбиннена 8-я германская армия еще имела массу людей и техники, что и доказало сражение под Танненбергом. Это – два перволинейных корпуса по 45 тыс. штыков, резервный корпус в 37 тыс., кенигсбергский ландвер, 1-я кавалерийская дивизия – как раз около 150 тыс. штыков и сабель при потерях под Гумбинненом в 15 тыс. чел. Как справедливо говорил в своем докладе «Роль и значение Русского фронта в войну 1914–1917 гг. (по иностранным военным источникам)» эмигрант К. Перепеловский: «Как бы ни называть, как бы ни расценивать Восточно-Прусскую операцию русских армий, факт остается фактом:
