Крах СССР полностью

А.Н. Яковлева спрашивает корреспондент: «Не жалеете, что в свое время с Горбачевым силовиков не разогнали?». И этот агент влияния отвечает: «Я думаю, это наша ошибка. Что касается монстра, я бы его ликвидировал… Кстати, по моей записке КГБ был разделен на несколько частей» [210].

Поразившее весь мир заявление М.С. Горбачева 15 января 1986 г. о программе полного ядерного разоружения СССР было неожиданностью для военных. Тогда была создана межведомственная комиссия по разоружению («большая пятерка»). Но договоренности с США по разоружению не только не согласовывались, но даже не доводились до сведения комиссии. Начальник Генштаба М.А. Моисеев доложил, что в результате махинаций Э.А. Шеварднадзе США получили право иметь 11 тыс. боеголовок против 6 тыс. для СССР. Не удалось обнаружить никаких сведений о подготовке решения об уничтожении ракетного комплекса «Ока», о котором открыто вообще не было речи на переговорах.

Но для нашей темы важнее не диверсии М. Горбачева и Э. Шеварднадзе, а позиция влиятельного массового слоя интеллигенции, от которой и зависела легитимность СССР. Почему ей так хотелось поверить в миф об избыточной вооруженности СССР? Добиться, каким критерием пользовался человек, принявший эту оценку, практически никогда не удавалось. 60 тыс. танков плохо — а сколько хорошо? Попытки военных объяснить, из каких критериев исходило советское военное планирование, интереса не вызывали.

Давайте все же вспомним эти объяснения. Генерал-полковник А. Данилевич, бывший заместитель начальника Генерального штаба и один из военачальников, отвечавших за военное планирование, писал в журнале «Проблемы прогнозирования» (1996 г., № 2): «Спрашивают, зачем нам было нужно почти 64 тыс. танков. Мы исходили из того, какой может быть новая война, рассчитывали возможный объем потерь, которые оказались бы несравнимыми с потерями во Второй мировой войне. Сравнивали потенциалы восполнения потерь, с одной стороны — США и НАТО и с другой — СССР и ОВД. Оказывалось, что американцы во время войны могли бы не только восполнять потери, но и наращивать состав вооруженных сил. К концу первого года войны они имели бы возможность выпускать вдвое больше танков. Наша же промышленность, как показывают расчеты возможных потерь (вычислялись с помощью ЭВМ, проверялись на полигонах), не только не могла бы наращивать состав вооружения, но была бы не в состоянии даже поддерживать существовавший уровень. И через год войны соотношение составило бы 1:5 не в нашу пользу. При краткосрочной войне мы успели бы решить задачи, стоящие перед нами. А если долгосрочная война? Мы же не хотели повторения ситуации 1941 г. Как можно было выйти из сложившегося положения? Создавая повышенные запасы вооружения, т.е. такие, которые превосходили бы их количество, требуемое в начале войны, и позволяли бы в ходе ее продолжать снабжать ими армию в необходимых размерах» [193].

Это объяснение на случай войны. Однако бронетанковые силы служили и фактором сдерживания, были средством предотвращения войны. А. Данилевич поясняет: «Американцы считали, что благодаря танкам мы способны пройти всю Европу до Ла-Манша за десять дней, и это сдерживало их». Возможно, эти суждения были ошибочны, но, чтобы выявить ошибку, требовалось привлечь дополнительные фактические данные и логические аргументы. Никто этих данных не привлекал и не просил, а на дефекты в логике военных не указывал. Вот — причина краха СССР.

Одной из важнейших операций перестройки по развалу СССР было категорическое отрицание критически важного инструмента государства — насилия.97 Была предпринята атака на монопольное право государства на легитимное насилие и обязанность использовать это право в целях безопасности страны, общества и личности. Эта атака началась еще при Н.С. Хрущеве, когда была идеологизирована в антисоветском ключе проблема «сталинских репрессий». Саму эту проблему здесь мы не будем разбирать, к моменту перестройки она стала уже предметом истории, и в любом случае не в интересах страны и народа было превращать этот предмет в оружие войны против СССР не 30-х, а 80-х годов XX в. Но нагретая «гласностью» публика охотно в эту войну. Ввязалась и стала крушить структуры безопасности, как бульдозер (за рычагами сидели деятели типа А.Н. Яковлева).

В 1989 г. пресса крушила правоохранительные органы, так что в московской прокуратуре за два месяца уволились почти все следователи — не желали работать в обстановке травли. Тогда забойной поговоркой в прессе была такая: «Лучше оставить на свободе десять преступников, чем посадить в тюрьму одного невиновного». Выкопали и вытащили все судебные ошибки за много лет — смотрите, мол, как советские суды сажают невиновных. Никто и слова тогда не осмелился возразить.98