Крапива сжала кулаки:
– То случилось не по нашей вине. Мы нарушили старинный обычай, из-за нас пролил кровь дорогой гость. Но и мы пролили достаточно, чтобы расплатиться!
Ох, не то говорила девка, ох, не то! Надобно было плакать и рассказывать, как тяжко жилось в Тяпенках, как не любили ее односельчане и какой честью будет, если племя Иссохшего Дуба дозволит ей стать его частью. Вместо того травознайка раскраснелась от злости. Неужто мало людей погибло в угоду гордости двух сильных мужей?!
– Ты пришла укорить мэня? Мэня, явившегося с добром и спрятавшэго мэч в ножны? Мэня, получившэго удар в спину?
Вождь плавно спустился с камня, будто стек. Глаза его сверкали раскаленными угольями – убьет, как есть убьет. Вождь подошел близехонько, Крапива ощутила запах дыма и крови от его густой бороды. Вот сейчас достанет клинок, и…
– Аэрдын! – крикнул Шатай и втянул голову в плечи от собственной наглости. Вождь разинул рот, и юный шлях продолжил, ведомый лихой храбростью: – Она аэрдын, вождь! Вэдает травы, слышит зов корнэй. Ее сторонились дома, и она пошла с нами. Ей нэкуда больше идти.
– Это так?
Кривой встал по левую руку от травознайки:
– Я сам видэл, что она может, вождь.
А Брун показал перевязанную руку:
– Свэжая рана затянулась к утру от ее колдовства.
Крапива же просто кивнула.
– Ты станэшь лэчить моих воинов? – спросил вождь.
– Я лекарка. Я лечу всех.
– Тогда можэшь остаться у низшего костра и звать мэня по имэни.
У степного народа имена звучали дивно. Но всего страннее было, что тот, кого называли вождем, от имени отказывался вовсе. С тех пор как присягало ему на верность племя, заместо прозвания, данного матерью при рождении, он брал имя, данное племенем. Вождь звался Стрепетом. Крапива поклонилась ему:
– Свежего ветра в твои окна, Стрепет.
– Свэжэго вэтра, аэрдын.
Знатно пришлось Крапиве потрудиться! Раненых среди шляхов было немало, а кое-как перевязанные после битвы увечья заживать не спешили. Оставаться же на месте и ждать, покуда травознайка наберет сырья для снадобий, вождь наотрез отказался, словно торопился куда. Вот и пришлось девке ехать на коне с Шатаем вместе и раз за разом указывать, где надобно спешиться. Там она спрыгивала наземь и, следуя за одной ей слышимой песнью трав, срывала пожухлые лепестки. После складывала их в кожаную суму, выделенную Стрепетом, а во время редких коротких привалов готовила и раздавала зелья. Кони из-за этого двигались вдвое медленнее привычного, но оно и к лучшему: иди они обычным шагом, пленник, которого шляхи вели на веревке, подобно животному, нипочем не поспевал бы.
Улучив время, Крапива будто бы случайно склонилась рядом с Власом. Тот и рад бы брезгливо сплюнуть, но от жажды влаги в теле не осталось, и он лишь смерил ее огненным взглядом. Травознайка ответила ему бесстрашно: вольно́ отвечать, когда противник сидит побитый да калечный.
– Делай, что скажу, коли хочешь жить.
Влас с трудом разомкнул спекшиеся губы:
– А коли не хочу?
Залепить бы хорошую оплеуху упрямцу! Но Крапива лишь незаметно кинула ему бурдюк с водой. Благо здесь княжич крутой нрав показывать не стал: накрыл бурдюк телом, пока кто не заметил, а после жадно приник к горлышку. Когда же отнял его ото рта, лекарка успела отойти.
Всю дорогу солнце нещадно пекло, и некуда было спрятаться от его палящих лучей. От коней и мужчин дурно пахло, да и сама девка благоухала не лучше, и от этого запаха делалось тяжко голове. Колючий жаркий ветер не спасал, а будто обдирал кожу с путников заживо, и скоро мир вокруг начал дрожать и расплываться.
– Эй, аэрдын!
Шатай за ворот втянул ее обратно в седло, и тогда только Крапива поняла, что едва не упала.
– Задремала… Прости. Непривычна я к походам.
Но Шатай сам то и дело недовольно поглядывал на спину Стрепета.
– Всэм нужэн отдых, – сказал он. – Но вождь спэшит.
– Неужто в Мертвых землях можно куда-то опоздать?
Шатай пожал плечами.
– Куда же он так гонит?
– Вождь приказываеэт. Он нэ совэтуется.
Вот тебе и раз. Племя Иссохшего Дуба тянулось за своим предводителем покорной вереницей, но знать не знало, куда он ведет его. Матка Свея тоже не терпела, когда с нею пререкались, но каждый житель Тяпенок знал о ее делах все. Уж не задумал ли вождь дурного?
Конь Шатая шел, почитай, в самом хвосте. Следом семенил лишь один скакун – Бруна, и Крапива уже знала, что по месту в обозе можно судить о важности воина. Ей, стало быть, достался едва ли не последний в племени. За ними, привязанный к Брунову седлу, плелся Влас. Лекарка надеялась украдкой поднести ему еды, но вождь запретил разжигать костры до большого привала, и приходилось терпеть голод.
В этом была вся степь – голод, жажда, суховеи. Казалось, упади в по-осеннему рыжую траву кто из раненых – и вытянет она его соки без остатка. Так оно и вышло.
Первыми забеспокоились кони. Бока их раздувались, ноздри шевелились, силясь учуять источник тревоги. Затем вождь прокричал:
– Алгыр!
Отряд всадников как один хлестнул скакунов. Шатай ухватил Крапиву поперек живота:
– Дэржись! Л-ла!
