Девка как могла быстро распахнула сундук в поисках сменной рубахи, да не успела. Матушка уже отдернула занавеску да так и замерла с разинутым ртом:
– Ты что сделала?
Тут Лассиным платком не спасешься. Зоркая Дола и запачканную понёву разглядела, и порванную рубаху. Крапива сделалась красной, что вареный рак. А тут еще и любопытные братья встрепенулись на шум и выглянули проверить, не их ли ругают.
– Дай прикрыться… – негромко попросила девка.
– А что это? – Дола уперла ладони в бедра. – Как бесстыдничать, так она первая, а как матери показаться, так срам прикрыть норовит?! Ну-ка, что это у тебя? – Ловким движением она сдернула платок. – Чей?
– Лассин…
Дола скривилась:
– Велено же тебе, не водись с этой гульнёй! Молодая да ранняя, свою честь не сбережет и тебя дурному научит!
Крапива прикрыла грудь и грозно зыркнула на братьев. Те мигом спрятали вихрастые головы.
– Скажешь тоже, – пробурчала девка, натягивая новую рубаху.
– А это что?
Не только у княжича остались метки после их с Крапивой встречи. Влас тоже одарил девицу: напоминанием о жарких поцелуях на шее алели пятна, а на плече, повыше локтя, намечался синяк от жадной пятерни.
Мать всполошилась:
– Ты куда полезла, негодница? На кого вешалась?!
Дола замахнулась рукой, но быстро вспомнила, что дочь трогать не след, и хлестнула ее платком. Крапива едва успела лицо закрыть. Тут бы объяснить, что к чему, поплакаться матушке, излить горе. Но Крапива лишь упрямо молчала. Да и к чему? Не впервые мать ярится, не впервые Крапива беду свою запирает в сердце. Ничего, остынет. И все пойдет своим чередом.
– За что ж мне наказание такое?! – пустила слезу Дола. Замахнулась платком вдругорядь да и швырнула его в дочь; та поймала – тоже не впервой. – Стыдоба да убыток! Что люди-то скажут?
– Не видел меня никто… – буркнула Крапива. – Только Ласса.
– Вот она Матке и доложит! Горе ты, горе луковое!
О том, кто обидел и не случилось ли страшного, мать Крапиву так и не спросила. Да девка и не рассказала бы.
Попеняв дочери за безделие и попорченную одёжу, Дола вышла из дому – жаловаться мужу. Тогда только Крапива вздохнула спокойно, переоделась да подпоясалась потуже. Вот вроде и наладилось. Мать станет воротить от распутницы-дочери нос и еще несколько дней не будет с нею разговаривать, но Тень прошла мимо, не уронив на голову девке черное перо.
Только рано Крапива обрадовалась. Потому что едва успела она налить братьям по кружке простокваши и поровну разделить на троих принесенный Лассой пирог, как дверь снова распахнулась.
Порог широко переступила Матка. Следом за нею семенила Дола, не решаясь раскрыть рта, а из-за плеча жены робко выглядывал батька Деян. Тот и в хорошие дни не шибко-то любил гостей и все больше прятался в каморке у сарая, где то мастерил посуду, то правил утварь. Словом, делал что угодно, лишь бы не вести разговоры. Нынче же, когда Свея вращала выпученными глазами и громко ругалась, он и вовсе не решался приблизиться.
– Свежего ветра в твои окна, – поприветствовала Матку Крапива.
Высокая и дородная, Свея больше походила на мужа, чем на бабу. Быть может, потому ее и слушались беспрекословно не только местные, знающие, как тяжела ее длань, но и приезжие, для которых в новинку было, что власть в деревне держала женщина. К Крапиве же Матка была иной раз ласковее, чем родная мать. Принимала у себя травознайку наравне с родной дочерью, угощала лакомствами и, коли уезжала на ярмарку, подарки привозила им с Лассой одинаковые.
Но не нынче. Нынче Матка тяжело ступала и притопывала огромной ступней.
– Ты чего натворила, дуреха?! – налетела она на Крапиву вместо приветствия.
Та вжала голову в плечи. Объясниться бы, рассказать, как было. Да Крапива сызмальства, случись что, не бежала и не давала сдачи, а замирала на месте и упрямо молчала.
– Дуреха, как есть дуреха! – поддакнула Дола. – Еще и рубаху попортила! За что мне такое наказание?
Свея поморщилась, как от надоедливой пчелы, и гаркнула:
– Цыц! Крапива, ты говори! Что случилось?
Девка глянула на Матку исподлобья. Нет, так просто дело не решится, правду из нее выпытают. Вот Ласса! Божилась же мамке не докладывать…
Крапива пожала плечами и вперилась в пол. Свея нависла над нею подобно кряжистому дубу, набрала воздуху в грудь… Дола открывала и закрывала рот: и слово вставить хочется, и Маткин запрет нарушить боязно. Деян и вовсе мялся за порогом. Вроде и при деле, а вроде и мимо проходил. Одна Крапива не испугалась. Ей ли не знать, что Матка ни на нее, ни на Лассу руки нипочем не подымет, и вовсе не потому, что хвороба не позволит.
– Пойдем-ка до меня, – неожиданно мирно сказала Свея. Она не коснулась Крапивы, лишь провела руками над ее плечами – вроде как обняла и ободрила. – По дороге расскажешь.
Все ж таки обида на княжича излилась злыми слезами. Крапива утирала их рукавом, пока никто не увидал, но те все катились.
Выслушав короткий рассказ, Свея покачала головой:
– Беда…
– Ты уж прости меня… Кабы знала, что он той дорогой поедет, заперлась бы в избе до самого вечера!
