Спустя полтора часа в доме царила чистота, окна были закрыты шторами, а чемоданы ждали в прихожей.
– Ну что, вроде, ничего не забыли? – огляделся вокруг Пашка.
Он задержался взглядом на лежащих в углу рогах и вздохнул.
– Слушай, наверное, надо Девяткина предупредить, что мы уезжаем? – спросил друг, а я смотрела на огромные ветвистые рога и пыталась понять, что со мной не так. Внутри тонко зудел какой-то невидимый комар, и мне казалось, что я должна вспомнить что-то важное. Вот только что? И при чем тут рога?
– Хотя, с другой стороны, какая нам разница? Мы же не обязаны отчитываться о своих передвижениях? – продолжал размышлять вслух Павлик, а я оглядывалась по сторонам и пыталась сообразить, что со мной. Такое ощущение, что я что-то забыла. Только вот что?
– Паш, поищи Луфи. Он не мог далеко убежать.
Я хотела ненадолго остаться одна и подумать. Не нравилось мне собственное состояние. И подсознание, как назло, притихло. То не заткнешь, а когда надо – так оно молчит.
– Я пока вещи в машину отнесу, думаю, твой оглоед и сам скоро появится, – ответил Пашка.
Он подхватил мой чемодан и свою сумку и вышел из дома, а я подошла к окну и зачем-то посмотрела на соседский дом. Окна закрыты, во дворе пусто – все, как обычно. Нелюдимый сосед не желает общаться с внешним миром. Что ж, это его право.
Я провела рукой по лбу и поморщилась. Хватит заниматься ерундой. Пора возвращаться к обычной жизни. Вспомнились лица мамы, Лизки и близнецов, и я неожиданно поняла, что очень сильно соскучилась. Как они без меня? Мироша с Василиской наверное вытянулись на пару сантиметров. И комнату мою вконец разгромили. Им там как медом намазано, особенно достается письменному столу.
– Даш, ты идешь?
Пашка заглянул в прихожую и уставился на меня каким-то странным взглядом.
– Да. Давай ключи от машины, я поведу.
– С чего это вдруг?
– С того, что ты вчера пил. Все, не спорь. Закрывай дом и поехали.
Пашка снова бросил на меня непонятный взгляд, молча кивнул и протянул мне ключи.
– Луфи! – громко позвала я.
Из-за угла дома раздался громкий лай, и пес выскочил оттуда с такой скоростью, как будто за ним волки гнались. Или медведи. Хотя, откуда тут медведи? Девяткин сказал, что их здесь сроду не было.
– Иди в машину, – велела я новому члену семьи.
Луфи, будто уже не раз слышал эту команду, рванул к «Роверу». А вскоре и мы с Пашкой загрузились в автомобиль и покатили к выезду из поселка.
Голова трещала и раскалывалась, как после хорошей попойки. Мне даже показалось, что где-то рядом стучит отбойный молоток, и только спустя пару секунд дошло, что стучит он в моей голове, аккурат между висками.
Глаза открылись с трудом. Темные стены, громоздкий камин, над ним – позолоченная рама, из которой с укоризной смотрит отец. Неудачный портрет. Мне он никогда не нравился. Отец позировал Грибницкому за полгода до смерти, знал, что недолго осталось, бодрился, но Веня сумел уловить безнадежность, проскальзывающую во взгляде, и передал ее так точно, что каждый раз, стоило посмотреть, становилось не по себе.
Все-таки талант – страшная вещь. И зачем дядя повесил портрет на своей даче? А я еще гадал, куда он делся.
Я отвлекся от мыслей о прошлом и попытался вспомнить, что произошло. Память подкинула разрозненные картинки: разговор с Касимом, перепуганное лицо Даши, жаркая ночь, приезд Германа.
Черт, Герман! Видимо, моя отключка – дядиных рук дело. Вопрос только – зачем? Чего он хотел добиться?
Герман смолоду обладал немалой силой и редким даром внушения. Ему ничего не стоило заставить человека забыть какие-то события или выключить его на короткое время, погрузив в сон. Правда, в последние годы он почти не использовал свой дар, берег оставшиеся силы, но сегодня почему-то решил рискнуть. Что такого важного могло произойти?
Я попытался вспомнить, о чем мы говорили, и громко выругался. Ну конечно! Даша. Он спрашивал о Даше!
Не обращая внимания на раскалывающуюся голову, вскочил с кресла и кинулся из комнаты в надежде отыскать Германа и получить ответы на свои вопросы.
Дядя нашелся в кабинете. Сидел за столом – бледный до синевы и осунувшийся – и смотрел на меня усталым, почти неживым взглядом. Руки, лежащие на темном дереве, казались белыми и ненастоящими. Как у манекена.
– И зачем ты это сделал?
Я навис над столом и уставился в разом постаревшее лицо. В блеклых, будто выцветших глазах на секунду вспыхнула прежняя сила, но ее тут же заволокло мутной пленкой.
– Хотел поговорить с твоей соседкой, – равнодушно ответил Герман.
– Поговорил?
– Да.
– Что ты ей сказал?
В душе закипала злость. Сколько раз Герман с отцом пытались решить за меня, как я должен жить и что должен делать. И каждый раз мне приходилось сражаться и отстаивать свое право самостоятельно принимать решения. Вот и сейчас, стоило дяде появиться, как он тут же попытался провернуть все по-своему.
– Сказал, что ты ей не пара. Она согласилась.
Герман откинулся в кресле и утомленно вздохнул.
Внутри плеснулась ярость. Холодная, бешеная, беспощадная.
Удержал. С трудом, но удержал.
– Неужели?
