Он знал, что должен был видеть Алана по крайней мере один или два раза после слушания дела, но не мог это воспроизвести в памяти. Когда он проходил по авеню в сгущающихся сумерках, ему казалось, что жизнь, которую он знал раньше, замерла, словно остановленная стеной в Федеральном суде округа Вашингтон, с репортерами, мчащимися к нему по серому гранитному полу, сверкающими вспышками их фотоаппаратов, голосами, отдающимися от сводов потолка… «Не могли бы вы ответить на вопрос?», «Как вы относитесь к заключениям комиссии?», «Собираетесь ли вы подавать апелляцию?» — «Я сказал все, что хотел сказать, во время слушания дела, мне нечего добавить…» Тогда Алан Тафт был возле него, между двумя переодетыми в штатское судебными исполнителями, которые его вели, — да, определенно это был Алан, кто сказал репортерам: «Никаких комментариев больше».
Он даже не помнил, как он попал обратно в Нью-Йорк. То, что Алан употребил эту фразу — «обломки моих воспоминаний», — это могло означать…
Лексингтон-авеню 3122 было новым зданием, чудовищным небоскребом с фасадом из черных мраморных колонн, вздымавшихся к темнеющему весеннему небу. Огни в приемной сияли сквозь стеклянную стену высотой в два этажа; охранник в форменной одежде, сидевший за столом, взглянул на вошедшего Отца, но, очевидно успокоенный его костюмом и шляпой, ничего не сказал. Времена меняются, отметил Отец, — теперь у охранников, очевидно, есть телевизоры, чтобы они не скучали. На какое-то мгновение его заинтересовало, не изменились ли еще и лифты за прошедшие годы, но через несколько секунд после нажатия кнопки вызова двери раздвинулись. И на стенах и на потолке лифта было то же покрытие стального цвета, что и в приемной… Указатель, занимавший в приемной больше чем одну стену, говорил, что контора Алана Тафта, адвоката, находится на двадцать третьем этаже. Он нажал кнопку, чтобы подняться.
В долгой тишине лифта он ощутил, как сильно и быстро билось его сердце. Было хорошо и спокойно находиться вне улицы, вне необъятного неба, даже вне этого разлома неба, видимого между небоскребов, вне спешащей домой толпы. раньше он не осознавал, как сильно может дезориентировать зрелище стольких незнакомых лиц. Переходя улицу, он почувствовал, что полностью потерял способность рассчитывать скорость надвигающихся машин… А сами эти машины, такие странные, крошечные, «курносые»… О чем он думал? — задал он себе вопрос, когда лифт остановился. Он собирался снова встретить Алана Тафта. Его шаги по розовато-лиловому ковру в холле были чуть слышны, резиновый набалдашник трости немного погружался в ворс во время ходьбы, в то время как он думал, как будет выглядеть Алан после стольких лет. Как он жил. Лучше, чем жил бы он сам, если бы он все еще мог носить титул адвоката в этом несомненно респектабельном здании. Но тогда он был бы юристом Энсона Чейза…
В это вечернее время здание было пустынно. Закрытые двери придавали коридору холодный вид, неощутимую секретность. С ногой, болящей от сегодняшнего долгого путешествия, Отец наконец подошел к двери конторы Алана Тафта и нажал на ручку.
Она была открыта. Он вошел, не слыша ни единого звука. Комната была обставлена в современном стиле, украшена комнатными растениями и дубовой мебелью — дорогие китайские вещицы оживляли постоянную бледность стен. Перегородка из непрозрачного стекла разделяла приемную и то, что должно было быть главной частью конторы, вероятно, пропуская днем много света. Хотя секретарша явно ушла, через перегородку были видны огни во внутренней части конторы…
— Алан?
Ему ответила лишь тишина.
«Вряд ли они оставили бы контору открытой, — подумал он, пересекая приемную и открывая внутреннюю дверь. — Как охранникам удается патрулировать такое огромное здание?»
Он замер на пороге, пораженный. Его первая мысль, когда набалдашник его трости уткнулся в словно вихрем снесенные на пол папки, разбросанные бумаги, сброшенные с полок книги, была о том, что это место обыскали, в спешке, но очень тщательно. Ящики столов были оставлены открытыми; заметки, сообщения, протоколы, копии приговоров были вывалены из них и лежали вокруг огромным бумажным озером; похоже, был перерыт каждый ящик в столе. И только тогда, когда Отец обошел сам стол, он увидел тело Тафта.
Тафт, несомненно, был мертв. Машинально отмечая относительную теплоту его рук и лица, когда он нащупывал пульс, отсутствие признаков жизни, Отец подумал: «Не больше часа назад… — а затем с силой сжал губы. — Конечно, это не могло произойти раньше. Час назад здесь еще были бы люди…»
И в то же самое время та часть его, которая не была врачом, та, которая не была главой сообщества, выкрикивала имя Алана, как будто дух его старого друга все еще мог это слышать. Его рука лежала возле трубки перевернутого телефона, между разбросанных бумаг, шея была сломана — зверский и действенный прием. Его волосы и усы, Отец заметил это со странным приступом боли, стали совершенно седыми с тех пор, как он его видел в последний раз…
Он внезапно услышал в холле топот ног.
