— Мышь, — терпеливо попробовал объяснить Отец, хотя по его тону Винсент заподозрил, что он понимает всю бесполезность этого занятия, — есть разница между добыванием и воровством. Мы берем такие вещи, которые Верхнему миру не нужны. Мы принимаем то, что по доброй воле дают нам наши Помощники. Но мы не воруем.
— Да и я не воровал, — продолжал стоять на своем Мышь, — просто взял. Для дела. Некогда было ждать. Нужны были тросы для лифта, гидравлика… крупное дело.
— Что за крупное дело? — спросил Винслоу. — Никто ничего не говорил ни про какое крупное дело.
— Винслоу совсем сошел с ума, — улыбнулся Мышь в ответ на это проявление чувств, — он ничего никому не разрешает…
— Послушай, Мышь, — Отец снял квадратные очки и покрутил их в руке, — мы же здесь тоже живем. Ты не думаешь, что нас тоже надо ставить в известность?
Мышь копнул носком ноги пол:
— Тогда бы не получилось сюрприза.
Винсент печально усмехнулся тому, что это-то он понял — сокрытие дела от тех, кто имел право знать, явно представлялось ему куда большим грехом, чем попытка воровства и нарушение закона.
— Это я виновата во всем, Отец, — выступила вперед Джеми, поднявшись со своего места на ступенях лесенки, ведущей из вестибюля, сунув руки в карманы своей курточки и рассыпав по плечам волну медовых волос. — Вы знаете ту старую ржавую лестницу, под Центром Связи? Она вся прогнила, и по ней очень трудно подниматься, когда несешь что-нибудь. И я попросила Мыша, не может ли он придумать что-нибудь, чтобы легче было подниматься…
— Движущаяся лестница, — оживленно принялся объяснять Мышь, размахивая в воздухе руками, чтобы объяснить возникающие в его сознании конструкции. — Только взгляните! Приводится в действие энергией воды, все на гидравлике. Когда эта часть поднимается, вот эта опускается… а потом наоборот…
— Но это не оправдание для воровства!
— Да не воровал я! — От всеобщего непонимания Мышь пришел в отчаяние. — Я же просто взял!
Отец только вздохнул. Он десятки раз говорил об этом наедине с Мышом и знал, что Мышь не понимает и не поймет — возможно, не захочет понять — его. Но это ничуть не умаляло серьезности совершенного им прошлой ночью. Если они не хотели увидеть в Туннелях половину нью-йоркской полиции, надо было что-то предпринимать, причем срочно.
И все-таки он не хотел бы налагать наказание за нарушение законов на кого бы то ни было. Колеблясь, он обвел взглядом полукруг освещенных светильниками лиц — юных и пожилых, черных, коричневых, желтых и белых, бледные краски их самодельных одеяний в постоянном полусумраке, который никогда не сменится солнечным блеском Верхнего мира…
И в этот момент память о Маргарет снова пронзила его, причинив ему и наслаждение и боль. Когда она окончательно слегла и уже не вставала с постели, именно Мышь сделал для нее приспособление, которое автоматически наполнялось водой и так же автоматически опорожнялось, но каждый раз делало это по-другому, и эти забавные механические катастрофы были для них неиссякаемым поводом для удивления.
— Я полагаю, надо заканчивать, — сказал он. — Мышь признал обвинения…
Мышь открыл было рот, чтобы возразить, но напряженный голос Отца остановил его:
— Тех, кто считает наказание необходимым, прошу показать это.
Люди зашевелились. Многие, как и Отец, припомнили доброту Мыша, его всегдашнюю готовность помочь… Но они, как и Отец, боялись того, куда могут завести его постоянные набеги на магазины и стройплощадки. Нахмурив брови, Винслоу повернулся спиной к Мышу. Медленно, после долгих колебаний, многие последовали его примеру. При этом некоторые взглядом и жестами извинялись перед ним, другие не могли посмотреть ему в глаза. Мэри осталась стоять, как стояла, глядя на Мыша, ее морщинистое лицо выражало сочувствие и желание поверить в то, что на этот раз он сдержит свое обещание. Джеми, Винсент и еще кое-кто поступили так же. Кьюллен, к некоторому удивлению Винсента, был среди сторонников наказания. По всей видимости, инцидент с пиратским сокровищем преподал ему жесткий урок — держаться на пушечный выстрел от Верхнего мира.
После бесконечно длинной паузы Отец тоже отвернулся. Мышь стоял посередине большой, освещенной свечами комнаты, обхватив себя руками и вздернув плечи, напоминая раненого зверька, страдающего и ничего не понимающего. Над головами прогремел поезд метро, а после его прохода тишина обрушилась на головы людей, как свинец.
В этот момент Отец занял прежнее положение.
— Мышь, извини меня, — сказал он, — но после того, как ты отказался прислушаться к нам, может быть, наше молчание скажет тебе то, что не смогли сказать наши слова. В течение одного месяца ни один человек, мужчина, женщина или ребенок, не скажут тебе ни слова. Приговор вступает в силу, — он приостановился, понимая, что если произнесет эти слова, то потом уже сам не сможет отступиться от них, не потеряв авторитета, — немедленно.
