Сидя в старом кресле с высокой спинкой, он вспомнил музыку. Хотя, если подумать, музыки, может, и не было. Кажется, не было. Возможно, Лизино врожденное чувство музыки убедило его, что она звучала тогда. И он вспомнил эту музыку, так же как вспомнил и необыкновенно ярко освещенный зал — было светло, как во время праздников. И Лиза — всегда Лиза.
Сначала она танцевала медленно, с крепко закрытыми глазами. Плечи ее были напряжены, лицо ничего не выражало — она пыталась вспомнить точную последовательность движений и правильно ставить ноги и руки. И вдруг сделала пируэт на одной ножке, а другую, согнув, немного подняла, как в «ласточке» — он видел такие шаловливые вращения на сцене, и у нее это так же хорошо получается, как и у настоящих балерин. Вернувшись в исходное положение, она улыбнулась ему. И с этого момента он погиб.
— Ты такая красивая, — прошептал он, но этот раз она его не слышала: она танцевала для себя, для него. Как и обещала когда-то. И звучала музыка — в нем и в ней, хотя на самом деле было тихо. Лиза углубилась в тень, потом снова приблизилась в серии прыжков с вращением, отчего волосы рассыпались у нее по плечам, а прозрачные юбки, обнажив колена, задрались к бедрам. Через секунду они опустились до лодыжек, в то время как она исполняла арабеску на одной ножке. Чтобы сохранить равновесие, она оперлась на его плечо своей тонкой ручкой, и он почувствовал через тонкую белую рубашку, как его обожгло огнем. Так же делали на сцене — арабеска, взгляд в сторону, проход сзади партнера, лукавый взгляд из-за его плеча и ему в глаза. Это он помнил смутно, так как его касалась Лиза и никогда раньше не было ничего подобного. Она приблизилась к нему слева, оперлась на его руку на какой-то один блаженный миг — и удалилась. Он почувствовал себя таким обездоленным и потянулся за ней, как это делали танцоры на сцене, и сердце его тоже потянулось к ней. Лиза. Она обволакивала, ослепляла его. Глаза его видели только одну ее — бледное, хрупкое, невыразимо желанное создание из света и красоты. В его ушах звучала музыка, а может, это стучало его сердце. Она была пределом его желаний, единственное, что он хотел иметь в жизни, — она была сама грация, воплощение радости, она…
Она опять была рядом — озорные глаза, легкая улыбка одними губами. Ноги не повиновались ему, когда он попробовал пойти за ней. Она казалась то неясным пятном на свету, то ярко раскрашенной бабочкой в тени, то справа, то слева от него. Он вертелся туда-сюда, чтобы видеть ее; его обычно ничего не выражающее лицо светилось восторгом. Сейчас она стояла на пуантах и была почти одного роста с ним. Опершись руками на его левое плечо и грудь, она наклонилась и стала делать легкие повороты в стороны; при этом губы ее касались его левой щеки, потом правой, еще и еще…
Он понял сейчас, что она точно следовала рисунку танца. Эти воздушные поцелуи, легкое прикосновение губ к его лицу — все это было частью танца, она ничего не прибавила, — только себя. Но он слишком увлекся происходящим, чтобы это понимать. Он только знал, что он — Винсент, а она — Лиза и что она танцевала в новом костюме на пуантах — для него. Но за этой оболочкой грации и красоты скрывался реальный, прозаический мир. Вот от чего (да еще от музыки) так пылало его лицо. Голова его кружилась, он с трудом дышал. Она сама так же прекрасна, как и созданный ею образ, — само совершенство, радость и любовь. Она должна быть его. И когда она наклонилась, чтобы еще раз поцеловать его, он обнял и прижал ее.
На какое-то мгновение она застыла, он даже не мог сказать, дышит ли она. Он не помнил, дышал ли он, только помнил ее запах, осязал ее разогретые танцем оголенные руки и шею, ее маленькие груди, прижатые к его груди, как будто на нем не было этой тонкой белой рубашки. Она подняла на него глаза, и в них было удивление — и страх.
Увидел ли он этот страх? Он не помнил. Сейчас ему казалось, что нет. Он весь дрожал от переполнявших его чувств, был не в силах отпустить ее, даже когда она, опершись руками ему в грудь, попыталась оттолкнуться от него, даже когда ее высокий, тонкий голос достиг его ушей:
— Отпусти!
Но — этот танец, ее руки на его руке, на его плече, ее лицо, так близко от его лица, улыбающееся то с одной, то с другой стороны, эти нежные, легкие поцелуи — все это должно быть его, должно быть, должно… Она в панике боролась с ним, а он боролся со своей паникой. Нужно ее удержать, найти слова, объяснить! Она не должна уходить, должна быть в его объятиях. Он должен ощущать прикосновение ее шелковистых волос к своей шее! Пусть она опять касается его руки, его плеча, лица, пусть не уходит! Если он перестанет обнимать ее, она убежит, и он ее потеряет. Он бы этого не вынес! Она не должна!.. «Нет, Лиза!» Он сказал это вслух или про себя?
