К полудню небо проясняется, заметно теплеет. Степь начинает дышать и оттаивать. Артамонову наскучивает спорить.
По размокшей земле шлепают копыта, постукивают у грядки винтовки.
- Весна? - говорит он и хлопает по грядке ладонью. - А вы хороша собой, донецкая капиталистка. Небось много в женихи набиваются?
Нина строго глядит на него и не отвечает.
- Я - что? - поправляется Артамонов. - Мы как те древние греки, триста спартанцев... На нас грешно сердиться.
- Я не сержусь, - говорит она, видя, что он все понял.
Ткачев подхватывает мысль о спартанцах, но переворачивает на свой лад. Получается, что добровольцы - это последние европейцы в России, а против них восстала азиатская орда.
- Весна! - повторяет Артамонов. - Эх! В Екатеринодар...
- Отогреемся, отоспимся, соберемся с силами, - подхватывает Ткачев. - И снова пойдем, теперь уж обратно.
Никто его не поддерживает, и Ткачев умолкает.
Нина смотрит в колышущийся воздух, напоминающий ей о родном уголке. Неужели она когда-то вернется домой? Вернет свою собственность. Она вспоминает, как в Новочеркасске молодой поручик рассказывал ей, что расстреливают без всякой злости, из-за нужды, чтобы отобрать сапоги или меховую безрукавку.
- Наблюдаю я за вами, - послышался голос Ткачева. - О чем таком задумались?
- Так, - сказала Нина. - Работал у меня паренек. Я его жалела, на курсы направила. А он вместо благодарности - возненавидел. Теперь заядлый большевик...
- Вы придумываете ему жизнь?-усмехнулся Ткачев - А он хочет всего-навсего равенства с вами. Свободы, равенства и братства... Вы не заметили, почему все, кто хочет добиться какой-нибудь выгоды, требует свободы и равенства? Потому что это туман, уважаемая госпожа капиталистка! Никакого равенства быть не может. Французы совершили свою революцию, а где у них равенство? Так и у нас. Тот же парадокс. Зовут за мир, равенство, а на деле убивают лучших офицеров, топчут святыни. Объявите сейчас в нашей армии равенство - все рассыплется. Вот вам ответ...
- А какая же защита?-спросила Нина.
Ткачев не сразу ответил, и его ответ свелся к верности дедовским заветам. Он не знал, где защита.
И никто не знал.
Прошли станицу Кагальницкую (при выходе из нее снова стычки с красными), потом Мечетинскую и Егорлыцкую.
Миновала неделя похода. После Егорлыцкой началась сильная оттепель, степь сделалась черно-бурой. На пашнях обнажилась озимь. Яркое солнце припекало по-летнему, пахло свежей землей, и хотелось чего-то необыкновенного. Если закрыть глаза и не видеть захлюстанных грязью лошадей и черноземную бахрому на вальках и постромках, не чувствовать мучительно-медленного движения по раскисшей дороге, не чувствовать зуда в немытой голове, если ничего не замечать, то дружная весна - чудо.
На повороте дороги впереди сияли штыки колонны. Шли, не останавливаясь.
За неделю Нина отдалилась от своего возлюбленного и реже думала о нем. На каждом ночлеге у нее оказывалось слишком много дел, а когда дела заканчивались и раненые засыпали на соломе, она вместе с другими женщинами едва успевала умыться в сенях, и силы покидали ее. Перед засыпанием она вдруг вспоминала Ушакова. Устал? Сыт ли? Не заболел? И реальность ускользала от нее.
Екатеринодар, столь сладко грезившийся в начале похода, переставал манить.
Артамонов любопытствовал: как живут настоящие капиталисты? Правда, что они пьют и едят на золоте и все могут купить-продать?
В его словах таилось какое-то осуждение. Он прощупывал, насколько она с ними.
Нина могла сказать, что ее отец - доктор, что она недолго пробыла капиталисткой, но ей не хотелось поддаваться его осуждению. Да, она капиталистка! Она всегда хотела свободы. Оторвалась от родителей, не уступала шахту, готова была бороться.
- Что вам не нравится в капиталистах? - спросила она.
- Если мы все вернем назад, у вас будет ваш рудник, вы снова будете богатой, - сказал Артамонов.
- Вы хотите, чтоб я пошла по миру?
- Вы идете ради вашего рудника, а мы - ради отечествам, - сказал Ткачев. - Согласитесь, разница есть. Нам надо знать, кто рядом с нами.
- Да, ради рудника! - с вызовом произнесла Нина. - А ваше отечество...
- Что наше отечество? - спросил Ткачев.
- Сгнило ваше отечество! - сказала Нина. - Так же, как его защитникам полковник Матерно дает подводы. Вот оно во всей красе! А мой рудник давал уголь для обороны, пока такие патриоты, как Матерно, не довели все до развала... Поэтому, господа, прежде чем предъявлять претензия женщине, немножко подумайте. Даже офицерам думать полезно.
- Ладно, не сердитесь, - сказал Артамонов. - Нам еще идти и идти. И кто дойдет, один Бог ведает.
Ткачев промолчал, стал поправлять санитарные сумки, с которых сползла его нога. Он посмотрел вдаль на пологие холмы. Пора воевать, говорил его взгляд, нужен враг. Его шея покрылась розовыми пятнами. Из-под фуражки на висках торчали отросшие белесые волосы.
Шлепали, чмокали колеса. Обоз медленно полз к Лежанке, там уже начиналась Ставропольская губерния, земли Войска Донского оставались сзади.
7
