— Дура! — отвечал тот, пожав плечами, — ей не нравится, что у меня только одна нога. Я предпочитаю иметь одну такую ногу, чем десяток таких, как у нее.
Остальные с завистью посмотрели на него.
— Но вас тогда, по крайне мере, должны съесть, — заметил Валуа с некоторым раздражением.
— Чтоб подавиться деревяшкой?
— А что ж! В иные кушанья нарочно втыкают спичку и украшают ее папильоткой.
Оглушительные звуки тамтама прервали эту дискуссию. Путешественников окружили дикари, приставили копья к их бокам и поясницам и повели так в зловещего вида землянку, вход в которую заваливался огромным камнем.
Очутившись во мраке, путешественники некоторое время, за неимением других ценностей, хранили молчание.
Галавотти среди них не было. Он остался на свободе и объявил, что будет сторожить чемоданы. Туземцы, по-видимому, с одной стороны, уважали его за умение объясняться на их языке, с другой стороны, презирали за отсутствие нижней конечности, и поэтому в результате просто перестали обращать на него внимание.
— Черт знает, что такое, — вскричал Ящиков, — я бежал от ЧК и от продовольственного кризиса только для того, чтобы попасть в эту дыру и быть самому съеденным. Господа, войдите в мое положение!
— Вы еще можете понравиться принцессе, — заметил со злобою Валуа, изложите ей наши монархические убеждения.
— Я не посмею конкурировать с вами! Вы как раз подходящий ей муж. Вы сами — принц.
— Я бы попросил!..
— Не ссорьтесь, друзья мои, не ссорьтесь!..
— Что бы сказал мой дядя, великий Гамбетта, если бы знал, что его племянник, подававший такие надежды… Друзья мои, ведь я сумел доказать невинность Скабриоли, того бандита, который убил зверски всю свою семью и потом в течение недели бил по щекам и дергал за нос трупы! Какой это был блестящий процесс. Трогательно было видеть, как дамы засыпали цветами эту гнусную скотину и как он подмигивал им своим зеленым глазом. А я… о… моя жена едва не разрешилась преждевременно на почве ревности. Телефон звонил не переставая, дррр. «Завтра в 9 часов вечера на таком-то углу»… Уф!.. Я и не подозревал, что в Париже столько углов… Но как я говорил!.. Я встал в позу и крикнул: «Да… Он виновен, и все-таки он невинен…» Никто ничего не понял, но прокурор плакал. Я сам видел, как слеза размазала зебру, которую он от нечего делать нарисовал на деле. Такие миги не забываются, друзья мои…
— Когда я защищал диссертацию, — вдруг заговорил профессор, — то мне возражал сам Элингтон… Мы в течение двух часов обливали друг друга грязью… В конце концов он заявил, что если мне дадут доктора, то он не остановится перед раскрытием некоторых интимных сторон моей жизни (он разумел мое предполагаемое сожительство с женою университетского сторожа). Я тогда намекнул ему, что мне известно, почему его жена так часто бывает в мастерской Сезана. Он взбеленился так, что я уже не мечтал о докторате, как вдруг у него от злобы сделался припадок гастрита. Ему пришлось уйти, а я получил искомую степень… Моя фотография появилась во всех газетах…
— А вы думаете, плохо было иметь три миллиона годовых доходов, обладать Терезой и великолепным пищеварением?
— А когда однажды поднимался вопрос о восстановлении во Франции монархии, то естественно, что все взоры обратились на меня… Ну, что такое Бурбоны? Какой-то гасконец взял Париж, воспользовавшись растерянностью моих предков… Подумаешь, какая важность… Когда я однажды появился в монархическом клубе, то один старик встал и уже не мог сесть… У него от почтения сделалась какая-то судорога.
— Так какого же черта, спрашивается, мы поехали в эту дикую страну?
— Я никого не обвиняю, — вдруг заговорил Эбьен, обвинять дело прокурора, а я адвокат. Но я хочу напомнить, да, да, да… Я хочу напомнить, что соблазн был нам предложен в вашем доме, Ламуль.
— Конечно, идиотская затея с баром…
— Я бы никогда сам по себе не пошел в кинематограф!
— Тем более я! Я не для того удирал от большевиков, чтоб таскаться по кинематографам.
— Ей-богу, Ламуль, у меня чешутся руки…
— Вы бесились с жиру от нечего делать, а мы страдаем!
— Друзья мои!..
Неизвестно, чем бы кончилось это неприятное для банкира направление мыслей, если бы глухой голос во мраке не произнес бы вдруг:
— Неужели я слышу голоса европейцев?
Узники замолкли, и мороз пробежал у них по коже.
— Да, мы европейцы, — произнес Ламуль и прибавил тихо: — Это, вероятно, тот, который написал число на скале.
— И я европеец, — продолжал голос, — я нахожусь рядом с вами за земляною стеною, в которой провертел дыру подзорною трубою, вынув предварительно из нее стекла. Что вам сказали дикари?
— Они сказали, что нас или съедят, или женят на Какао! Вы тоже узник?
— Нет, я пока еще в гареме! Но, увы… я уже надоел принцессе и теперь осужден на съедение.
— И скоро вас съедят?
— В том-то и дело, что так как жителям этого проклятого острова абсолютно нечего делать, то всякая церемония растягивается у них на необыкновенно большие сроки. Мне рассказывали, что главного вождя хоронили так долго, что под конец нечего уже было хоронить.
— А скажите, как вы добрались до этого проклятого острова?
— На пароходе.
