— Думаю, у нее было еще одно утешение в конце пути. Вы были рядом с ней, и вы ей понравились...
Я зарделась.
— Я бы так не сказала...
— Вы — нет, — согласился он тихо. — Я говорю. Думаю, она была бы очень тронута, узнав, как сильно ее жизнь и смерть вас расстроили. Конечно, ничто не заставило бы ее в этом признаться. Будь она сейчас здесь, она бы дала вам знать, что не видит причин взрослой девушке слишком печалиться, столкнувшись с небольшим горем.
Я уставилась на свои руки.
— Вы ее знали.
Чарльз ничего не ответил. Прошло много времени, прежде чем мы снова заговорили.
В затянувшихся северных сумерках уличные фонари казались бледно-янтарными, высокие дома скорее черными, чем серыми, а их верхушки плавно перетекали в темнеющее небо.
Оно стало значительно темнее, пока мы сидели в машине, то разговаривая, то замолкая. В основном говорил Чарльз. Рассказывал о своей работе и о трех годах, что провел в Лондоне ассистентом патолога в больнице Святого Бенедикта. Доктор Линси был интересен, как все люди, увлеченные работой, а я радовалась возможности сидеть и слушать его, время от времени вставляя пару слов. Еще больше радовало нетребовательное отношение ко мне. Я подумала не только о Джоне, но и многих других мужчинах, постоянно требующих проявления эмоций и внимания. Обычно меня это не слишком напрягало, но в тот момент я была выжата как лимон с эмоциональной точки зрения. Мне нечего было отдавать.
На улице стало темно, и Чарльз включил свет внутри салона, чтобы рассмотреть циферблат часов. Стрелки показывали десять тридцать.
— Вы не хотите возвращаться домой до окончания вечеринки, да?
— Ну...
— Да или нет?
— Да. Но я отняла у вас кучу времени.
— Не имеет значения. Я никуда не спешу. Когда вы в последний раз ели? Хотите поесть?
— Упаси боже! — вырвалось у меня. — Ох, простите. Вы наверняка умираете от голода.
— Я поел перед нашей встречей. Останемся здесь или поменяем место? Вы видели ночной город?
— С верхнего яруса автобуса. — Мое мнение о докторе стремительно улучшалось. Мало того что был нетребователен, еще и доброту сумел проявить так, чтобы у меня не сформировался комплекс вины.
— Я покажу вам другой вид. Ехать совсем недалеко. — Чарльз завел двигатель. — Пристегнитесь.
Мы не произнесли больше ни слова до того момента, когда он чуть не задавил молодую женщину на улице Принцев. Она была очень пьяна и даже не повернула головы в нашу сторону, когда доктор, круто свернув, разминулся с ней всего на три дюйма.
Он выдохнул:
— Думал, я на нее наеду. Она перешла дорогу?
— Да. У машин на другой стороне было время притормозить. Если бы вы ее сбили, вашей вины в том не было бы. Она выскочила на дорогу прямо перед нами.
— Но ведь мои руки держали руль...
Я бросила взгляд на его руки. Раньше я не обращала на них внимания. У Чарльза были очень привлекательные, очень чувственные руки.
— Если бы вы ее убили, по существу, ответственность лежала бы на мне.
— Вы начали Первую и Вторую мировые войны? Даже если и так, почему вы лишаете меня права использовать свою свободу, как я считаю нужным?
— Вы напоминаете мне моего отца. — Света было достаточно, чтобы увидеть жесткость, словно сковавшую черты его лица. — Доктор Линси, это комплимент, а не выпад. Я очень люблю папу. Он мудрый и очень добрый. С ним я тоже не могу спорить. В отличие от него я мыслю недостаточно логично. Он может сплести вокруг меня словесную паутину. Я начинаю, думая, что стою на твердой почве, но к концу первого раунда, как сейчас, уже барахтаюсь в зыбучих песках. Надеюсь, вы ничего не имеете против моего объяснения?
— Напротив. А вы ничего не имеете против зыбучих песков?
— Слишком к ним привыкла.
Чарльз круто свернул с магистрали на темную узкую улочку, ведущую вверх по холму.
— Куда подевался город? Такое чувство, что мы в дикой местности за городом?
— Увидите.
Улочка, как выяснилось, заканчивалась открытым пространством на выровненной вершине холма. Он подъехал к громоздкому неосвещенному зданию.
— Что это?
— Обсерватория. Там, за верхушкой, прячется еще одна. — Чарльз потянулся назад, чтобы достать кожаную куртку. — Набросьте ее поверх вашего пальто, и мы прогуляемся.
К тому времени уже совсем стемнело и воздух стал на удивление холодным. Я узнала одинокую элегантность греческих столпов, подпирающих небо, недалеко от того места, где мы стояли.
— Я хотела прийти сюда.
— Не советую ни вам, ни любой другой женщине подниматься сюда в одиночку, тем более в темноте. Хотя ночью вид гораздо лучше. Там есть тропинка, огибающая вторую обсерваторию. Пойдемте, посмотрим вниз.
Мы шли по грубому голому грунту. На дорожке Чарльз остановился и отступил назад:
— Вот он, город Эдинбург.
