Мой отец распахнул мне свои объятия, хотя было видно, что он все еще сердится на меня. Я любила его за это. Моя мама, когда сердилась, даже не смотрела в мою сторону. Она делала вид, что не замечает твоего существования, пока не решит, что ты прощен. Я отстранилась на мгновение и направилась в сторону стола. Смятая салфетка на стуле напомнила мне о том, как сотни или тысячи раз я посещала подобные кабинеты. Может, они лишь немногим отличались один от другого. Эта комната, несмотря на стерильную чистоту, хранила следы бедности, в отличие от роскошных кабинетов частных клиник. Этот кабинет наводил на меня тоску. Он был уродливым, несовременным, а на стенах было полно мелких трещин. На потолке были видны пятна от потеков. Получалось, что бедные не заслуживают современного и красивого интерьера. К стене был приколот плакат с пожелтевшими краями, на котором была изображена мускулатура. Великолепное зрелище. Человек на плакате выглядел вполне спокойным, если не обращать внимания на тот факт, что с него предварительно содрали кожу.
— Зачем вы послали Зака? — спросила я.
Мой отец сделал невинное лицо.
— Но я этого не делал, — ответил он после долгой паузы. — Я не стал бы так поступать.
Я хранила молчание и смотрела на отца, не отрывая от него взгляда.
— Я попросил Зака позвонить, — уточнил он. — Ничего больше. Я думал, что, может быть, ты поговоришь с ним.
— Зак явился ко мне в квартиру без предупреждения, сам открыл дверь, и я бы не сказала, что меня это сильно обрадовало.
— В утешение могу сказать тебе, что он хорошо усвоил урок, — произнес отец, отводя взгляд и садясь на зеленый виниловый стул с металлическими ножками. Затем он отклонился назад, скрестил руки на животе и тяжело вздохнул.
— Бог ты мой, — сказала я, расстроенная и смущенная. — Он что, побежал к тебе с жалобами? Как маменькин сынок?
Я сознавала, что веду себя как двенадцатилетняя девчонка, и от того, что я понимала, насколько нелепо звучат мои слова, мне было еще хуже. Наконец-то я стала видеть, в чем суть проблемы: когда я имела дело со своими родителями, то вела себя, как маленький ребенок. И знаете, ужаснее всего то, что им это нравилось.
— Ты с кем-нибудь встречаешься, Ридли? — спросил меня отец, стараясь, чтобы его голос звучал легко и непринужденно.
— Папа, я здесь не для того, чтобы мы обсуждали подобные вопросы.
— Нет?
— Нет, папа. Я хотела спросить о дяде Максе.
Никто бы не смог назвать моего отца красавцем. В традиционном понимании этого слова. Но даже я, его дочь, видела, как неотразимо он действует на женщин. Я еще ни разу не встречала женщину, которая бы не ответила улыбкой на его внимательный и доброжелательный взгляд. Привлекательность моего отца ощущалась не на уровне внешности. На его лице отражалась тысяча оттенков его внутренних переживаний. У него была сломана переносица — напоминание о детстве, проведенном на рабочих окраинах Детройта. Волевой подбородок не оставлял сомнений в том, что его обладатель не замедлит проявить силу своего характера, если того потребуют обстоятельства. У отца были светло-голубые глаза, в которых отражалось его настроение; как правило, в них светилось сочувствие или нежность. Я видела, как меняются его глаза, когда он охвачен заботами и волнением. Я видела, как они превращаются в две узкие щелочки, когда отца постигало разочарование или же он ощущал обиду или гнев. Но ни разу до этого я не видела, чтобы его глаза выражали пустоту, которую невозможно было разгадать. В ответ на свой вопрос я столкнулась со стеной безмолвия, словно в комнате появилось привидение погибшего дяди Макса.
— Ридли, разве мы не показали тебе всю силу нашей любви? — спросил меня отец. — Разве мы не отдавали тебе все, что требовалось, на уровне эмоций, чувств? Разве мы тебе хоть в чем-то отказывали? Разве ты не ощущаешь себя успешной женщиной, которая нашла свое место во взрослом мире?
— Да, папа, конечно, — ответила я, и тяжелое чувство вины затопило мое сердце.
— Что же тогда происходит? Ты решила переложить на нас все грехи за то, что не получилось? Я не думал, что мне придется столкнуться с этим. Я никак не ожидал этого от тебя. От Эйса, но не от тебя.
Снова меня сравнивали с братом. С тех самых пор как Эйс ушел из дома, он превратился в постоянное напоминание о семейном позоре. Он стал воплощением неблагодарности и коварства. Каждый раз, когда меня сравнивали с братом, я чувствовала себя так, словно меня окунают в ведро с холодной водой. Мою душу переполняла целая гамма эмоций: стыд, несогласие, злость, и я ощутила, как густой румянец заливает мои щеки.
— Но при чем здесь все это? — тихо спросила я.
Лицо отца осветилось искренним недоумением, так как он не ожидал, что его замечание вызовет такую реакцию.
— Ты хочешь сказать, что твой вопрос не имеет отношения к тому, о чем мы беседовали на днях? — Он говорил с негодованием, которое показалось мне не вполне искренним. — Твоя мать все еще сильно расстроена.
— Папа, — сказала я.
Он задержал на мне взгляд, отвернулся, а затем посмотрел на меня снова.
— Что же ты хочешь узнать?
