Красивые вещи полностью

Но кем я стану, если больше не буду заботиться о матери? Как бы то ни было, я точно знаю, что больше не хочу быть такой, как сейчас. Я представляю себе, как покидаю этот дом и вижу Лос-Анджелес в зеркальце заднего вида, как нахожу какой-нибудь спокойный, тихий городок, где я смогу все начать заново. Чтобы там было зелено, безмятежно и живо. Северо-восток океанского побережья, Орегон, где живет Эшли. Место, где я вправду смогу превратиться в нее (или хотя бы в ее подобие). Может быть, это будет не так уж плохо.

«А как быть с Лахлэном?» – думаю я, но уже понимаю, как поступлю. Я уже поняла это некоторое время назад. Он больше мне не нужен, и я его не хочу. Но я представляю его рядом с Ванессой и остро ощущаю угрызения совести. «Я его вызову оттуда, – думаю я. – Найду какой-то повод вытянуть его из Стоунхейвена и удалить из жизни Ванессы». К моей ни о чем не подозревающей Немезиде протянулась оливковая ветвь. Да и Немезида ли она теперь? За последние десять дней она для меня эволюционировала. Она перестала быть карикатурой, которую я могу винить во всех моих несчастьях. Она – человек, плакавший на моем плече. У нее есть свои недостатки – безусловно, она человек неглубокий по натуре. Да, она грешила слепым высокомерием и безудержным вещизмом, но того, как мы с ней намеревались поступить, она вряд ли заслуживает. В особенности теперь, когда я знаю, что не Либлинги – корень всего зла в моей жизни. Все совсем не так, как я когда-то думала.

Но мне не удается позвонить Лахлэну и поехать в аэропорт, потому что мои раздумья прерывает звонок в дверь.

Моя мать поворачивает голову ко мне. Она мертвенно бледнеет.

– Не открывай, – шепчет она.

Я вскакиваю с дивана и замираю всего в нескольких шагах от парадной двери. Я слышу шаги на крыльце. По скрипучим доскам ходят два человека как минимум. Я стою так близко, что даже вижу испарину на стекле окна, когда кто-то прижимает к нему ладони и всматривается внутрь комнаты. Я встречаюсь взглядом с полицейским. Он смотрит на меня и что-то негромко говорит своему спутнику, стучащему в дверь.

– Беги, – шепчет мне мать. – Просто уходи. Я обо всем позабочусь.

– Я не могу просто уйти.

Что именно я чувствую, двигаясь к входной двери? Меня влечет к ней так, словно она и я – разные полюса магнита. Осознание последствий моих поступков? Я готова столкнуться с этими последствиями? Страх за будущее, к которому меня влечет? Или странное чувство облегчения? Если я выбрала неправильную дорогу, то хотя бы вот-вот могу сойти с той дороги, по которой иду сейчас?

Я рывком открываю дверь. Моя мать протестующе вскрикивает.

На пороге моего дома стоят двое полисменов в полной форме, небрежно держа руки на рукоятках пистолетов. Указательные пальцы при этом они предусмотрительно держат на спусковых крючках. Один из них с усами, второй – без усов, а в остальном они похожи, как близнецы. Они смотрят на меня с холодным недоверием.

– Нина Росс? – спрашивает тот, что с усами.

Видимо, я отвечаю утвердительно, потому что они незамедлительно начинают зачитывать мне мои права, а один из них отстегивает от ремня наручники. При этом второй хватает меня за руку, чтобы развернуть к себе спиной. Я пытаюсь протестовать. Мой голос звучит так пискляво и испуганно, словно он чужой. А потом и копы, и я слышим жуткий стон в комнате – так стонал бы раненый зверь. Я замираю на месте, и копы тоже.

Я обращаюсь к усатому полисмену:

– Пожалуйста, сэр, позвольте мне одну минуту переговорить с матерью. У нее рак, и я ее главная помощница. Обещаю, я пойду с вами добровольно, как только поговорю с ней.

Полицейские переглядываются и пожимают плечами, но усатый отпускает мою руку и идет следом за мной в гостиную. Он стоит рядом, когда я обнимаю мать. Она напряжена и не произносит ни звука. Кажется, будто изданный ею крик полностью опустошил ее. Я прижимаю ладонь к ее щеке, чтобы успокоить ее.

– Все хорошо, мама. Я вернусь так скоро, как только смогу. Позвони Лахлэну и скажи ему, что случилось, ладно? Скажи ему, пусть вернется и вытащит меня.

Мать выворачивается из моих объятий, она дышит часто и испуганно.

– Это неправильно! Как это случилось? Не может быть, чтобы мы… чтобы ты…

– Никуда не ходи, хорошо? – Я целую мать в лоб и улыбаюсь так, будто я уезжаю в недолгий отпуск и волноваться абсолютно не о чем. – Я люблю тебя. Я позвоню, как только смогу.

Лицо моей матери кривится в гримасе боли.

– Моя детка…

Полисмен тянет меня за руку и выводит за дверь. Мать выдыхает нежные слова любви мне вслед. Меня уводят из дома. На меня надевают наручники. Металл холодно врезается в мои запястья. Открывается нараспашку дверь полицейской машины. Копы ждут, когда я сяду.

Я вижу, что на дорожке около своего дома стоит Лайза в мужской пижаме и, раскрыв от изумления рот, смотрит на разыгрывающуюся перед ней сцену. Ее седеющие кудряшки дико пляшут на ветру. Она то ли ошарашена, то ли пьяна, то ли и то и другое.

Она идет к нам, осторожно ступая по земле босыми ногами:

– Нина? Все в порядке? В чем дело?