Софья Павловна была менее гибким материалом: она упорно гнула свою линию, выдвигала мало обоснованные требования и претензии, жаловалась Марии Сергеевне. Та лавировала и, понимая, что многие из замечаний Софьи Павловны являются завуалированной мольбой о любви, старалась уделять матери больше внимания и проявлять показное почтение в семье, между тем наедине с мужем мягко взывая к его великодушию. Подобно старшей сестре, Мария Сергеевна смолоду отличалась категоричностью и прямолинейностью, но жизненные испытания, участие в людском горе, материнство и трепетная любовь к мужу смягчили ее, придали деликатности, научили вдумчивой тактичности.
Софья Павловна все еще сердилась на зятя, памятуя трудные роды дочери в неотапливаемой квартире в пору разрухи Гражданской войны. Мария тогда вернулась с фронта измученной и подавленной, без мужской поддержки и средств к существованию, бережно придерживая огромный живот одною рукой: вторая рука долго была нерабочей из-за сквозной пулевой раны кисти. Роды тогда осложнились серьезным кровотечением, и теперь Софья Павловна была вне себя от возмущения, узнав, что дочь, едва отметив сороковой юбилей, вновь ожидает прибавления.
Она вызвала Алексея на разговор и непреклонно заявила, что он убьет этим Марию. Тот стойко принимал упреки, ни за что бы не признавшись третьему лицу в сокровенном: его Марья, мысленно взвешивая жизнь, пришла к осознанию полной гармоничности своего бытия именно в расцвете материнства — и сама настояла на еще одном дитяти. Когда же Софья Павловна особенно увлеклась пылким морализаторством, он вдруг оборвал ее, сверкнув глазами и процедив:
— Простите, вы что-то конкретное предлагаете?
Та растерялась. Действительно, отыграть все назад невозможно, но она по-прежнему считала, что у нее есть право морального превосходства, и при случае неоднократно корила Алексея. Тот больше отмалчивался.
Через месяц Мария Сергеевна привезла из Москвы исхудавшую и морально раздавленную Надежду, которая на разбирательстве ее дела в Моссовете публично каялась по заранее написанному сценарию, пламенно заверяя партию в осознании допущенных ошибок. Ее восстановили в партии только через год. Мария Сергеевна выводила сестру на прогулки и даже на каток, подсовывала для чтения исключительно юмористов и легкую классику. Постепенно та снова стала интересоваться окружающим: въедливо выспрашивала о главенстве в Ленсовете, сочиняла опусы с обоснованием «консервативного феминизма» для рабочей молодежи, просила последних газет, требовала от Алексея отчета о работе партячейки на верфи. К мужу сестры она по-прежнему относилась с высокомерной брезгливостью, со смесью превосходства и нескрываемой ревности к Марии. Также Надежда плохо переносила Лину, считая отсталой и ограниченной личностью, и пыталась противостоять влиянию девушки на Сережу.
Мария Сергеевна, пока Надежда выздоравливала и восстанавливала душевные силы, старалась не травмировать сестру, не противоречить, и только навестивший их Беринг, возмутившись циничной словесной грязью, заочно выливаемой на Капитолину Ивановну, строго попросил при нем подобного вслух не произносить и демонстративно покинул дом. Мария Сергеевна, глядя на обескураженную Надежду, только усмехнулась. Она предположила, что ее проницательная сестра сама сделает определенные выводы. На следующий день Мария сочла нужным поговорить с Берингом, чтобы извиниться за поведение сестры, но тот так и не появился более до самого отъезда Надежды Сергеевны в Москву.
Вскоре тяжело заболела Капитолина. Не обращая внимания на пронизывающие питерские ветра и холод, она ходила в демисезонном пальто и легких ботиночках — и вдруг свалилась с двусторонней пневмонией, осложнившейся астматическим удушьем. Сердобольная соседка связалась с Алексеем, объяснив, что Лина не встает третий день, ничего не ест, без конца кашляет, спит сидя и в ответ на расспросы только «свистит с натугою».
Посоветовавшись с женой, Алексей «эвакуировал» Лину к Берингу и обратился к профессору Клочковскому за помощью. Дело принимало серьезный оборот: Капитолина задыхалась, едва разговаривала, плохо спала — забывалась только урывками — и не могла справиться с высокой температурой. При этом она, обливаясь горячими слезами, благодарила Господа за посланные болезнь и страдание, почитая себя великою грешницей, требующей многого очищения.
Беринг оставил все дела и не отходил от девушки. Выполняя указания врачей, он по расписанию записывал температуру и подавал лекарства, за что девушка неизменно благодарила: «Спаси вас Господи». А в ее комнате появился образок святого великомученика Пантелеймона с неугасимой лампадкой. Виктор Лаврентьевич часто читал над нею главки из Евангелия с эпизодами исцелений, заметив, что Капитолина при этом на время затихает, и ее худенькое тельце перестает сотрясаться глубоким, разрывающим грудь кашлем.
