Позже я не раз встречался с такими существенными различиями в оценке личностью окружающего мира, обусловленными системами воспитания и господствующей в том или ином обществе моралью и идеологией. Когда летом 1998 года во время XVIII Международного Генетического Конгресса мы дискутировали с китайскими коллегами, обсуждая вопрос о принудительной стерилизации мужчин и женщин, предпринимаемой китайскими властями якобы на основании генетических тестов, я поймал себя на мысли, что опять нам, западным людям, не войти в мир размышлений и идиотипов восточного мира с его конфуцианской философией жизни. Для конфуцианцев на первом месте стоит община, потом — семья, а на последнем — человечек, индивидуум; в западном мире человек — это все, а общество — сильно подчиненная личности категория. Поэтому несколько западных генетиков пытались объяснить своим китайским коллегам, что отдельные индивидуумы, пусть и носители серьезных генетических расстройств, у которых могут с большой вероятностью родиться дети-уроды, должны сами решить, хотят они или не хотят иметь детей. В соответствии с Всеобщей Декларацией Прав Человека никто не вправе им приказать, как им строить свою жизнь. Но ссылки на эту декларацию и наш рассказ о том, что такие принудительные меры уже предпринимались раньше и ничего, кроме вреда, не принесли, как я мог видеть по лицам китайских ученых, принявших участие в этой вечерней дискуссии на конгрессе, не доходили до многих китайских слушателей. Я понял, что наши
речи сильно походили на совет сенатора США ученым-отказникам в СССР.
Сходный и, сознаюсь, непростой вопрос о возможности восприятия прежних реалий людьми сегодняшнего дня стоял передо мной, когда я работал над книгой о Т. Д. Лысенко (эта книга «Власть и наука» опубликована в России) и книгой о разрушителях клеточной теории (была опубликована в Париже и называлась «Лысенкоисты и их судьбы»). В обеих работах я пытался рассказать о влиянии социального окружения на поведение личности. Хоть и тот период в жизни страны давно позади, хоть многие изъяны, разъедавшие общественную и личностную мораль тогда, преодолены сегодня, любая возможность возврата к прежнему методу подавления личности государством неминуемо привела бы к возврату старой болезни, а потому описание симптомов и течения болезни казалось мне важным. Поэтому, когда я услышал о предложении переиздать вторую из указанных выше книг — о шарлатанах, плодившихся как тараканы в удушливой атмосфере сталинского диктата, я одновременно обрадовался и задумался.
Главное, что меня заботило: поймут ли сегодняшние читатели, особенно молодые читатели в России, стране, неузнаваемо изменившейся за последние 10 лет, что то, о чем я рассказываю, — это не собрание анекдотов и смешных историй, а картина искажения, корежения человеческой психики в условиях тоталитарного режима? Уловят ли они трагизм ситуации, когда правда могла спокойно заменяться ложью и просто глупостью, но перечить этой лжи было никак нельзя? Многие писатели и драматурги советского периода (вспомним Михаила Булгакова и Евгения Шварца), равно как и драматурги и писатели, творившие в пору расцвета гитлеровской Германии (такие, как Бертольд Брехт, несмотря на его коммунистическую душу), пытались раскрыть этот феномен искажения личности в нечеловеческих условиях политического диктата на их — литературном материале. Я решил, что мое преимущество состоит в том, что я располагаю подлинными материалами, выдержками из статей и книг, стенограммами выступлений. Хотя это подчас менее интересная материя, чем рассказ о Боланде и его говорящем и ходящем на задних лапах коте Бегемоте, зато это подлинная история в фактах и деталях.
Для данного издания я существенно переработал текст, добавил ставшие мне известными факты, а главное — сделал акцент на анализе вопросов, разбираемых сегодня психологами личности, активно работающими в российских научных центрах и университетах. Анализ явлений псевдонауки в общественной жизни важен для любого общества, что мне кажется оправдыва
ет издание моей книги снова, спустя более 10 лет со времени ее выхода в свет в Париже.
