С исказившимся лицом Вадим пошел на Тишмана. Тот попятился и схватил стул.
— У вас дверь открыта, — громко сказал женский голос по-английски. — Я немного задержалась, извините.
В дверях стояла невысокого роста черноволосая женщина в белом брючном костюме с большой сумкой через плечо.
— Ничего, мисс Гарсия, вы как раз вовремя, — ухмыльнулся Арон и опустил стул.
— О, и мистер Лурие здесь. Какая удача! Я никак не могу застать вас дома, прихожу в назначенное время, а вас нет. Как ваше здоровье, мистер Лурие?
— Хорошо, — с трудом произнес Вадим хриплым голосом. — Спасибо, гораздо лучше.
— Но вам все равно нужны уколы. Обязательно. Врач сказал — обязательно, понимаете? Если вас не устраивает это время, давайте назначим другое.
Вадим помотал головой и, ни на кого не глядя, молча вышел из квартиры.
— Ничего сложного здесь нет. Ягода должна быть заморожена в девственном виде, так сказать. Замороженную ягоду насыпаете в бутыль или там банку и заливаете водкой, все равно какой: водка, как известно, плохой не бывает. Вот и все, собственно говоря. Через четыре дня настойка готова. Однако, — Арон предостерегающе поднял палец, — она потеряла изначальную крепость, поскольку ягода выделяет сок, разбавляет водку. Это дело поправимо: нужно добавить спирта — доукрепить, так сказать. Потом процеживаете, и в холодильник.
Арон засмеялся и нежно погладил покрытый изморозью графин.
— Еще по одной?
Не дожидаясь ответа, он налил себе и Вадиму.
— За то, чтобы поменьше слушать докторов, а прелестную мисс Гарсию видеть исключительно для приятности.
Вадим через силу улыбнулся и залпом опрокинул рюмку. Он уже терял им счет, этим рюмкам. Они сидели за кухонным столом в квартире Вадима — точно такой же, как у Арона, но только почти пустой. Около часа назад Арон постучал в дверь и вместо приветствия спросил:
— Не хотите ли продолжить прерванный разговор?
Ошеломленный Вадим молча посторонился, пропуская его в комнату. Арон вошел, огляделся и поставил на стол принесенный с собой графин.
— Рябиновая, для плавности беседы, — объяснил он. — Огурчик найдется?
Вадим кивнул и придвинул к столу два ржавых садовых кресла, на спинках которых висела одежда.
И вот они сидят, выпивая рюмку за рюмкой и закусывая ветчиной с кошерными огурцами. Вадим угрюмо молчит, Арон говорит за двоих: о рецепте рябиновой настойки, о своем диабете, о прелестях сеньориты Гарсии (когда он говорил о ней как о женщине, он называл ее не «мисс», а «сеньорита»); он сравнивает пляжи Атлантического побережья с черноморскими, курорты Северного Кавказа с местными…
Вадим раздраженно прервал его, когда он предался воспоминаниям о московских антикварных магазинах:
— Не имею представления, мне там было не до того, знаете ли. — Он допил рюмку. — Мы с вами, можно сказать, жили в разных странах, они только назывались одинаково — Советский Союз…
Арон пожал плечами:
— Какое имеет это значение теперь? Все это в прошлом. История. А сегодня мы оба — и вы и я — живем в одном доме, в одинаковых квартирах, получаем одинаковые пенсии от американского государства, оба въехали в страну как политические беженцы и оба пациенты мисс Гарсии…
— Это вы политический беженец, — саркастически ухмыльнулся Вадим, — а я — обыкновенный эмигрант из Израиля.
— Из Израиля? Это интересно! — Арон даже привстал, уронив навешанную на спинку стула одежду. — Интересно, как там. Я, знаете ли, когда решил эмигрировать, рассматривал разные варианты… Как там, в Израиле?
Вадим вздохнул, помолчал, снова вздохнул.
— Сложно, одним словом не скажешь. Некоторые живут ничего, а я вот… не прижился. — Он опять помолчал. — Впрочем, и в Советском Союзе некоторые жили ничего…
— Ну, про Советский Союз я сам знаю, а что не так в Израиле? Почему вы не смогли… в общем, уехали почему?
Вадим налил себе из графина и выпил один. Посмотрел зачем-то пустую рюмку на просвет.
— Видите ли, я был сионистом… как вы правильно отметили в своем публицистическом произведении. Для меня Израиль… — Он задумался, Арон его не прерывал. Потом, словно очнувшись, улыбнулся. — Да, правильно говорят, что к объекту своей любви не следует приближаться вплотную…
После этой первой беседы за рябиновкой последовали другие. Когда Арону вечерами нечего было делать и надоедало смотреть телевизор в одиночестве, он поднимался на двенадцатый этаж и стучался в квартиру номер 1206. Вадим всегда был дома, он либо читал газету на иврите, либо печатал на допотопной машинке с русским шрифтом. Телевидения он не любил, да у него и телевизора не было. Арон ставил на стол покрытый изморозью графин, Вадим доставал из холодильника суровую холостяцкую закуску.
Говорил в основном Арон, Вадим лишь отвечал на редкие его вопросы. Он рассказывал о политических новостях, о бесплатных концертах в вашингтонских музеях, о новых фильмах, о мероприятиях в еврейском общественном центре, где Арон, кстати, вел семинар для эмигрантов по текущей международной политике. Он пытался приобщить к этой деятельности и Вадима, предложив ему прочесть лекцию об Израиле, но тот только махнул рукой:
