Созерцание этих запасов успокаивало его – так некоторые не могут заснуть без револьвера под подушкой; кстати, он и сам спал, сунув под подушку кольт… Но сегодня вечером его не тянуло на дурь, он попросту хотел выспаться. А потому запустил руку поглубже, вытащил пластиковый пакет – который именовал своей аптечкой – и порылся в куче пилюль.
Вот оно, его секретное оружие, – гарденал. Это мощное снотворное применяли, чтобы ослабить конвульсии эпилептиков; им можно было усыпить даже взбесившуюся лошадь. Но для Мерша спокойный сон был недостижимой мечтой. Он не страдал бессонницей – чего нет, того нет, – просто его сны были сущей пыткой. Каждую ночь его мозг изводили, терзали видения, от которых он просыпался по утрам в холодном поту и еще более измученным, чем накануне.
Закинувшись, он лег в постель, как всегда, в позе зародыша, словно готовился к нападению жутких призраков или к чему-то другому, не менее кошмарному. Мерш не засыпал, а готовился к атаке. И призраки не замедлили явиться. Садху, белый, как статуя Августа, увенчанный черными косами, приносил в жертву юную женщину, размахивая острым ножом, под ударами которого ее плоть со скрипом распадалась на две багровые половины.
Некий призрак совал себе в горло что-то вроде протеза… или, скорее, рукав, усеянный остриями… и его рот превращался в круглое отверстие, усеянное мелкими зубами. Эдакий смертоносный вантуз, готовый впиться в человеческую плоть и высосать из нее кровь… Внезапно рот раскрывался в беззвучном вое – гигантский, усеянный по спирали клыками… Мерш не знал, во сне это или наяву…
Он был одновременно и самой пастью, и жертвой этой пасти – той, что высасывала чужую кровь и при этом вопила от боли. Кровь и кератин. Растерзанный на куски, он падал в реку, мутную от тины, и оказывался в черном подводном мире, полном ужасов…
Проснулся он на полу, плавая мыслями в каком-то кровавом тумане, скуля от пережитого кошмара и содрогаясь, как старый трансформатор, искрящий от коротких замыканий. Нет, это было уже не расследование, поглощавшее его: это был он сам, поглощавший расследование…
И Мерш поплелся в темноте на поиски еще одной таблетки гарденала. Он ничего не видел вокруг.
Мысли походили на удары кулака; он чувствовал, как сосуды на висках бьются, подобно гонгу с его гулким резонансом… К горлу прихлынула тошнота, но рвоты не было – он ничего не ел с тех пор, как… А с каких, собственно, пор? Трудно вспомнить…
Наконец он добрался до комнаты, где прятал под паркетиной свои снадобья. Пальцы, дрожавшие от паники, беспорядочно шарили по полу, лицо взмокло от липкого пота. Он проглотил сразу две таблетки, чтобы уж вырубиться как следует, без сновидений, рухнул на кровать и свернулся калачиком, моля Бога, чтобы тот позволил ему забыться, упасть внутрь себя, как падают в бездонный колодец.
– Что это ты делаешь?
– Ты разве не видишь? Вещи наши собираю.
– Вы уезжаете?
– Да, дорогуша. В Корюбер. Я раздобыл бензин у себя в больнице.
В тех местах, близ городка Ножан-ле-Ротру, у Бернаров был загородный дом – другие назвали бы его замком или как минимум усадьбой.
– С чего это вдруг?
Отец яростно ударил кулаками по рубашкам, уложенным на дно чемодана.
– С чего?! – повторил он, повысив голос. – Да с того, что мне уже обрыдла эта страна дураков! С того, что меня уже тошнит от ваших идиотских студенческих забав! Мало нам было забастовок и этих вечных профсоюзных причитаний – так теперь еще и Помпиду наделал в штаны от страха. Но вам и этого недостаточно? В общем, с меня хватит, черт возьми! Я уже сыт по горло, ясно тебе?
И он бросил в чемодан стопку свитеров – на берегах Орны[81] по вечерам всегда бывало сыро.
Николь подыскивала аргументы, способные удержать отца. Конечно, его чисто буржуазный гнев раздражал девушку, но в глубине души она чувствовала, как ее одолевает паника. Остаться одной в этой огромной квартире? А что, если она и в самом деле значится третьей в списке жертв убийцы? Николь вспомнила о двоих полицейских, дежуривших внизу, у подъезда. Вряд ли они смогут ее защитить… Она уже собралась было рассказать всю эту историю отцу, но вместо этого спросила:
– А как же твои пациенты?
Отец саркастически рассмеялся:
– Мои пациенты? Да они боятся даже нос высунуть из дому! Тем более что в больнице одна половина медперсонала бастует, а вторая играет в карты во дворе под платанами. Так что я никому там не нужен, уж поверь мне. Если вся Франция решила погрязнуть в хаосе, я поеду удить рыбку!
– А я?
Николь задала этот вопрос в качестве последнего убедительного аргумента.
– Ты? Ты уедешь с нами.
– Даже речи быть не может!
Ответ вырвался у девушки спонтанно, она и обдумать его не успела. Это был не отпор, а стойкий рефлекс: отвечать «нет» при любых обстоятельствах – особенно отцу.
Однако в данном случае Николь была искренней. Сейчас она ни за что не покинула бы Париж. И не потому, что желала остаться в центре событий, – теперь ей плевать было на эти события. Ей попросту хотелось быть рядом с Эрве и Жан-Луи. Найти вместе с ними убийцу. Это ее святой долг перед Сюзанной и Сесиль.
