Именно тогда у чекистов возникла мысль использовать освободившиеся от прекращения лесозаготовок толпы заключенных на проведение в жизнь старинного проекта (1867 г.) соединить Белое и Балтийское моря водным путем посредством канала от Онежского озера к Белому морю. Ко времени приезда, «знатных иностранцев» на станции Медвежья гора на всех лагерных учреждениях и бараках с заключенными появились новые вывески;
– Беломоро-Балтийский канал.
Между тем работы на канале начались спустя, только несколько месяцев после отъезда Бернарда Шоу и не сразу.
Чекистам надо было «доказать вздорность обвинения» будто они на заготовку экспортного леса употребляют в качестве рабочей силы заключённых. И они это доказали с большой пользой для себя и ловкостью, так что даже Бернарда Шоу нельзя обвинить в соучастии и укрывательстве чекистских злодеяний.
Вскоре мне пришлось встретиться с заключенными, переброшенными в срочном порядке с Парандовских лесозаготовок. На нашу командировку они были присланы для осушительных работ.
Я подошел к группе землекопов.
– Вы с Парандова?
– Да. С тридцать седьмой, – ответил высокий, несуразный парень с веснушчатым лицом.
– Натерпелись, должно быть, с переселением?
– И не скажите, – говорит парень тенорком, – думали на край света увезут, а оно – повезли, повезли, да в лес, да в лес. Верст двадцать пешком перли. В какие-то пустые бараки пришли. Мудрено, – закончил он, почесав затылок.
– Ты, Карп Алексеевич, рассказал бы это самое в стихах, – посоветовал парню сухощавый старик, по-видимому, кулак, втыкая лопату и одолжаясь у Карпа Алексеевича табаком. – Он это может, – обратился старик ко мне.
– Вы пишите стихи? – удивился я, приглядываясь к нескладной фигуре парня.
– За это и сижу – усмехнулся Карп Алексеевич.
– Он свои стихи на память жарит, – продолжал сухой старик. – Ну, чего не начинаешь?
Карп Алексеевич бросил лопату и, посмотрев на меня светлыми глазами, сказал:
– Ну, вот хоть на мотив «Трансваль, Трансваль» есть у меня.
И зачитал наизусть звучное, полное огня, стихотворение. И по мере того, как он читал, его настроение передавалось слушателям. Истомленные работой, оставив свои лопаты, молча слушали ближайшие рабочие эти звенящие их слезами, горящие их скорбью, звучные строфы, с частым припевом:
Глумится сила темная
над Родиной моей.
Карп Алексеевич Поляков, человек, едва умеющий писать, не имеющий понятия о законах стихосложения, был поэт – Божьею милостию!
Я постарался вытащить его со дна и устроить в крольчатнике.
5. НАШИ БУДНИ
Месяцы шли за месяцами, а клеток для кроликов все нет. Животные сидят все еще в транспортных ящиках. Начался падеж.
В первый месяц пало десятка полтора, в январе уже пятьдесят, а в феврале двести. Развилась самая ужасная кроличья болезнь – леписепсис. её возбудитель – биполярный авоид относится к чумным бактериям.
– Для нас это дело может кончиться скверно, – говорю я старику Федосеичу, – кролики дохнут и дохнут. В конце концов в крольчатнике останемся в живых вы да я.
Федосеич разводит руками.
– Что же тут можно сделать? Если бы были клетки для кроликов, тогда другое дело. Будем бить тревогу.
Мы били тревогу – писали Туомайнену рапорты и снимали шкурки с дохлых кроликов. Трупы их варили и кормили ими сельхозских свиней.
Наконец, наехали с Медвежьей горы чекисты, начался вокруг падежа кроликов «бум». Конечно, начали искать виновников вредителей и дело пошло бы обычным чекистским порядком. Но кто-то сверху потянул за невидимую нитку, чекисты смолкли и исчезли с горизонта. Появились кроличьи клетки и кролики перестали дохнуть... Однако, опять объявилась напасть с другой стороны – через несколько месяцев кроликов стало так много, что не хватало опытных рук для работы в крольчатнике... Нужно было как-то приготовить опытных людей.
Туомайнен собрал, по обыкновению, совещание с участием представителей культурно-воспитательной части. Поднят был вопрос об организации курсов по подготовке кролиководов и звероводов. Долго обсуждали программу курсов, способ обучения и, конечно, забыли самое главное – людей. Пришлось мне об этом напомнить.
– Все это очень хорошо: будут у нас вечерние двухмесячные курсы, но будут ли в состоянии люди, выполнившие тяжелый урок, еще и учиться. Затем есть еще и второе затруднение: нам нужны люди для будущего расширенного хозяйства и теперь, сразу, всех курсантов использовать мы не можем. Но и упустить обученных людей тоже нельзя.
Выхода, как будто, не находилось. Наше начальство, как и вообще всякое советское начальство, не желало брать на себя никакой ответственности. Но все же, в конце концов, решили принять на курсы больше того количества людей, какое теперь требуется для обслуживания крольчатника и уменьшить на время курсов их рабочий урок.
Выяснилось еще одно неожиданное обстоятельство: на курсы можно было принимать, по классовому принципу, только уголовников.