– Карл Густавович просит вас на совещание по борьбе с эпизоотией у лисиц. Идемте вместе. Ах, мы, кажется, незнакомы?! Серебряков.
Я молча последовал за Серебряковым. В ярко освещенной комнате, за большим письменным столом, сидел Туомайнен. На мягком кожаном диване в небрежных позах сидели Михайловский и помощник Туомайнена Каплан.
Я скромно сел на стуле в уголке. Через некоторое время в комнату вошли двое практикантов: студент Перепелица и студентка Ковган. Оба они держались с комсомольской развязностью и разговаривали с Михайловскимии и Капланом, сидя на том же кожаном удобном диване.
– Вы, пожалуй, южанин? – обратился я к Перепелице. – Не из Краснодарского ли сельскохозяйственного института?
– Из него самого, – отозвался живо Перепелица. – А вы, должно, знаете кого из наших?
– Как же не знать? Настю Дроздову помните?
– Ну, еще бы, – вмешалась в разговор Ковган. – С ней работала Оксана.
– И Оксану знаю. Я в тех местах был землемером.
Комсомольцы засыпали меня вопросами и через полчаса мы уже были своими людьми.
Лишь только в комнату вошел дряхловатый на вид, седой ветеринарный врач из сельхоза Николай Федосеич Протопопов, Туомайнен отложил свою письменную работу и обратился к присутствующим:
– Сегодня будем рассматривать способы и средства борьбы с эпизоотией. Пало еще две взрослых лисицы.
– Еще две? – изумился Протопопов. – Но в таком случае их надо было бы вскрыть...
– они тут, в лаборатории, – сказал Туомайнен. Мы перешли в соседнюю комнату. Она была занята белыми шкафами, лабораторными приборами, склянками на полках. На белом столе молодая, миловидная женщина мыла посуду.
– Это Нелли – польская шпионка, – пояснил мне Пильбаум.
Нелли не обращала на нас никакого внимания и продолжала свою работу.
Началась долгая процедура вскрытия, а затем такие же долгие разговоры о мерах борьбы с заразой. Я сидел и думал о гибнущих и заживо гниющих в этих местах печали людях. К четвероногим проявляется столько забот, к гибнущим людям вообще не проявляется никакой заботы. Что-ж, коммунистический принцип целесообразности оправдывает это: люди могут принести вред коммунизму и их полагается безжалостно уничтожать, звери же только приносят коммунизму пользу своей ценной шкуркой, доставляющей ценную валюту, необходимую для мировой революции.
Только к двум часам ночи закончились разговоры, я в которых я усвоил только одно: лисицы дохнут от совершенно неизученной инфекции.
– Что нового в Кремле? – спросил у Протопопова Михайловский.
– Нового? Да, кажется, ничего особенного. Тиф начинается – это вы, наверное, знаете... Да, вот еще, спохватился ветеринар, продолжая пониженным голосом, – аресты начались среди заключённых.
Михайловский даже отшатнулся. По его побледневшему лицу я понял – произошло что-то важное. Неужели? Я сразу вспомнил про заговор и у меня сжалось сердце. Неужели открыт заговор?
В мансарде нашей все уже спали. Я выключил лампочку и лег в постель. Какое-то безразличие овладело мною. Смотря невидящими глазами в сумрак, я почувствовал, как волна отчаяния начала меня заливать. Тоска и тяжелая скорьбь овладели мною постепенно и я готов был биться головой об стену, с трудом удерживал себя, чтобы не вскочить с постели и не побежать в сумрак ночи. Гаснет последняя надежда на избавление... Может быть теперь придется испить последнюю, самую горькую чашу испытаний – бесславно пасть от пули чекиста.
* * *
Лампинен отвез меня и Серебрякова на Ближний залив. От него шла лесная тропинка, выводящая прямо к сортоиспытательной станции.
Мы идем по тропинке. Серебряков, жестикулируя и пришепетывая на английский манер, продолжал начатый разговор:
– Да, вы правы, раскол в Православной Церкви велик. Представьте себе даже здесь иерархи раскололись на две партии. Одна партия группируется вокруг митрополита Петра Крутицкого, а другая, сергиевцы, признает митрополита Сергия и его политику правильной. Политика митрополита Петра, как вы знаете, характеризуется непримиримостью к советской власти, к её насилиям над Церковью.
– Насколько я знаю, большинство высших иерархов изолировано на острове Анзер?
– Да, – с грустью сказал Серебряков, – первоначально думали, что изоляция митрополита Петра и его сторонников на острове Анзер являлась обычной лагерной мерой, но теперь убедились, что это мера не административная. Очевидно, об изоляции есть приказ из Москвы. Всего изолировано тридцать иерархов православных и католических. Впрочем, католиков всего несколько человек. Вероятно, борьба с Церковью вступает в новую, решительную фазу. И вот это прежде всего отразилось на высших иерархах. В последний раз в этом году они совершили пасхальную утреню. На литургию им не разрешили остаться.
– Вы были на этой утрени? – спросил я Серебрякова, зная его как человека попавшего на Соловки, главным образом, за свою религиозность.