Глухая пора безвременья. Соловки, наполненные до краев волнами деревенского люда, присланного сюда на гибель творцами «социализма в одной стране», водворяющими вот теперь этот социализм в деревне, охваченные страшной тифозной эпидемией, являли картину, похожую на творящееся в деревне. Безжалостные палачи лишали достояния и свободы самый ценный слой деревни и целыми семьями слали его в ссылку в спецпоселки и в каторжные лагери. Эти люди вырваны из жизни с корнем; у них не оставалось на свободе никого, кто бы им мог помочь. Такой же страшный удар в тоже время обрушился и на Церковь православную, обагрив ее кровью бесчисленных мучеников. Эта волна докатилась и до Соловков. Соловецкое духовенство должно было испить полную чашу унижений, а затем и физических страданий от непосильного труда и голода.
Я очень сожалею теперь, что мне не пришлось беседовать с местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Петром Крутицким. Я видел его всего пять или шесть раз. Мы были на разных работах. Он в шестой сторожевой роте, а я по мытарствам на дне и теперь в пушхозе. Однако, я имел близкое соприкосновение с несколькими иерархами и многими священниками и видел их скорбный путь.
Как-то в начале зимы я зашел в халтурное мелиоративное бюро в комнату, где впервые познакомился с Петрашко. Там, в уголке, еще сидел, как и год тому назад, епископ Вятский (викарий) Вениамин и по обыкновению считал на счетах. Он числился счетоводом строй-отдела.
– Как поживаете, владыко? Что у вас тут нового? Я теперь деревенский житель и в Кремле не был давно.
Владыка отложил в сторону счеты и посмотрел на меня усталым взглядом.
– Плохие новости, – говорил он, усаживая меня на скамью, – тиф косит людей. Большинство рот на запоре. Не выпускают людей из рот.
Я уже знал об этом и представлял себе весь ужас, творящийся в перенаселенных ротах.
– Да, как это вас, батенька, пустили в Кремль? – удивляется владыка, – ведь всякое передвижение заключенных по острову строжайше воспрещено.
Я вспомнил о своем пропуске, добытом по блату, и почувствовал, что в самом деле надо удирать. Попадешь в карцер за нарушение правил и не выберешься из закарантинированного Кремля.
По коридорчику, за дверью комнаты застучала дробь шагов. Вошли: ротный командир сводной роты князь Оболенский, взводный, стрелок-охранник и парикмахер-китаец.
Мы встали.
– Почему вы не острижены? – обратился Оболенскийк Вениамину. – Вам было объявлено о «самостоятельной санобработке». Почему не исполнили распоряжения?
Владыка молчал. Мое положение становилось совсем скверным. Я ходил всегда без шапки (и зимою) и, конечно, на голове у меня была копна волос. Но на меня никто из пришедших не обратил внимания. Оно сосредоточивалось на владыке... Я воспользовался этим и стал незаметно пробираться к двери. Надо было непременно удрать. Иначе, во первых, остригут, во вторых, посадят во вшивый карцер.
– Что тут рззсусоливать, – высокомерно заговорил стрелок, презрительно глядя на владыку. – Стриги, парикмахер!
Китаец сделал шаг к владыке. В руках у него была машинка дня стрижки, конечно, тупая, конечно, грязная. Подняв руку с машинкой, китаец взглянул на Оболенского. Тот молчал.
– Ну, что там еще? – рассердился стрелок. – Приклада захотел?
Трепещущий китаец быстро приложил машинку к голове владыки и, в наступившей тишине, послышался неприятный хруст от перерезаемых волос. Я незаметно исчез за дверью и скорым шагом отправился в пушхоз.
* * *
Весною, проходя по сельхозскому двору с ветеринарным врачем Федосеичем, я почти столкнулся со здоровенным парнем, одетым в лагерное, но чистенькое обмундирование. Я хотел было пройти мимо, но знакомый голос меня окликнул.
– Не узнаете, что – ли, Семен Васильич?
Я остановился и с недоумением воззрился на парня. Лицо – знакомое и не знакомое. Но фигура... да, вот именно фигура?!
– Владыка – воскликнул я, отступив на шаг.
Кто бы мог признать в этом моложавом человеке, похожем на деревенского парня, без бороды, без усов, без волос, благообразного владыку Вениамина? Он с грустью смотрел на меня. Федосеич, обычно весельчак и шутник – отвернулся и мрачно сосал папиросу.
Мы молча вошли опять в ту же комнату мелиоративного бюро.
– Неужели всех свяшенников в Кремле остригли? – спросил я.
– Конечно, всех. – сказал владыка.
– И митрополита Петра?
– Да, и Петра на острове Анзере остригли.
Водворилось молчание. Федосеич продолжал курить.
– А Вы, лохматый, так нестриженным и проходиливсю зиму? – спросил он.
– Так и проходил. У нас не стригли, На Варваринской тоже. Архиепископ Илларион не был острижен до самой отправки.
– Здесь стригли всех, – сказал Федосеич. –Даже вот из этой простой гигиенической меры чекисты съумели сделать бурю, расскажите- ка, владыко, как стригли шестую роту.