Он бежал мимо семейного общежития «Физкультурник». Бежал по бульвару «Первого Мая». По «Красноармейской». По улице «Имени Марата», почти до самой биржи, где (как всякий знал), ещё с ночи собирается народ, поэтому главный по общественному транспорту свернул в какой-то переулок, вовсе без названия. А там к нему из подворотни, заливаясь лаем, выкатилась клокастая шавка, вроде тех, что кличут «Найдами» и больно цапнула повыше икры.
- Ну-у Полинка, дрянь-баба!
Естественно, добравшись до дома позднее обычного, да ещё (как уже сообщалось выше) имея некоторый беспорядок в одежде, главный испытывал определённую робость. Однако не взирая на то, что вина за случившееся ложилась исключительно на Полину, сообщать о ней жене, Прохору Филипповичу как-то не хотелось (совсем некстати, в памяти всплыл, почти забытый за давностью, эпизод, когда главный по общественному транспорту, также заполночь, засиделся с секретаршей на работе). Но, что-то говорить было надо. И пока он тщательно вытирал в прихожей ботинки, обдумывая, с чего начать, «половина» сама и начала, и продолжила.
- Явился?!
- Явился! Я искал… - пробурчал ГПОТ, но как-то не вполне уверенно и, на всякий случай, заслонившись локтем.
- Искал он…
Объяснила Мария Семёновна кошке-копилке на дубовом гардеробе и переложила рушник в правую руку. Муж попятился.
- …машинку швейную! И ведь, на-шёл! На-шёл! На-шёл… - запыхавшись, женщина опустила, наконец, полотенце. - Людей бы постыдился, позорник. Седина в бороду…
То, что «половина» уже проинформирована о встрече у общежития, не особо удивило Прохора Филипповича. Так его покойный дед, зарабатывавший извозом, возвращаясь в удачный день домой на четвереньках, притворялся трезвым. И хотя заваливался в кровать не снимая правый сапог (где имел обычай прятать от старухи, случалось, и «синенькую») - просыпался неизменно «босый», без заначки, кряхтя, пил рассол и шепнув внуку: «У баб нюх!» - безропотно отправлялся запрягать свою печальную Буланку.
Огорчало, что сведения со стороны слепо принимались супругой на веру, а доводы ГПОТа, что он и близко не подходил к секретарше, натыкались на враждебное:
- А калоши где оставил? На улице разувался?!
- Обронил я их, Мань. Такое, значит, дело.
- Знаю все твои дела, кобель старый! - не унималась спутница жизни. - Обои калоши враз не теряют.
И это правда, потерять их одновременно, человеку не пьяному, не в горячке, сложно, да куда там, почти невозможно. Понимая щекотливость момента, главный по общественному транспорту клятвенно обещал предоставить, в доказательство супружеской верности, вторую, выброшенную за ненадобностью, калошу. А что оставалось делать? Кто из мужчин, скажите, не влипал в истории? И хорошо ещё, оскорблённая женщина ограничилась, по-скромности, такой ерундой. Надежда Константиновна, говорят, в аналогичной ситуации, потребовала прижизненное издание «Капитала».
Впервые Прохору Филипповичу не хотелось идти на службу. Не хотелось видеть Полину и он не без удовольствия подумал, что её запросто могло просквозить у проклятого общежития. Но как раз не секретарша, а трое кондукторов и вагоновожатая десятой линии слегли с температурой. Дальше - больше. Всех служащих, откомандированных накануне с проверкой на вышеозначенный маршрут, также неожиданно свалил инфлюэнца.
- Бездельники! Симулянты! - гремел ГПОТ. - Ещё бы подкову или образ на шею повесили!
- Не говорите, - согласилась, как никогда свежая, Полина Михайловна, вплывая с чаем в кабинет. - Верят всяким бредням, как при царском режиме.
Главный по общественному транспорту оттаял, улыбнулся, погладил усы.
- Ты, Полина, вот что… Я сейчас по делам, - Прохор Филиппович указал пальцем вверх. - Вернусь и мы с тобой вместе проинспектируем эту чёртову «десятку».
Он нежно посмотрел на секретаршу, на её большие груди, в облегающей блузе, но Полина Михайловна упрямо поджала, ярко подведённые липолином, губы.
- Мерси, товарищ Куропатка. Прямо, вами поражаюсь. Я, кажется, не обязана за тридцать пять рублей в месяц, нагишом в трамваях выставляться! Берите, вон эту, из финансового, и ехайте с ней, сколько хочете.
«Полинка - дрянь-баба». Тут бы ГПОТу напомнить распутнице, прошлый вечер, но он пренебрёг связываться с интеллигенткой и только хмуро распорядился пригласить счетовода, безымянную пожилую девушку, с нездоровым румянцем. Однако и та, услыхав, о предполагаемой экспедиции, заморгала белёсыми ресницами:
- Мне в «десятый» сегодня нельзя. Никак нельзя!
- Тебе-то, хоть, сегодня можно? - главный, кисло покосился на зама.
Оказалось - Селёдкину можно. Разумеется, Прохор Филиппович больше полагался на женскую стыдливость, рассчитывая, что ни секретарша, ни девица из бухгалтерии не отважатся раздеться, так сказать - в неподобающей обстановке. Да, собственно, и Селёдкин…
