При слове «ещё», Селёдкин немного наклонил голову вправо, подразумевая, очевидно, маленький неприметный особняк в самом центре города. Но здесь он переборщил или, как выражался в таких случаях Прохор Филиппович - заврался. Сообщать что-либо туда! Не-ет, дудки…
- Болтуны, балаболы!
Вообще, главный по общественному транспорту сердился так, для вида. Он был рад, что всё решилось просто и скоро, происшествие оказалось обыкновенной сплетней, а определения, приведённые им во множественном числе, относились исключительно к подхалиму-заместителю. Понимая это, Селёдкин заюлил.
- Я клянусь вам, Прохор Филиппович, как порядочный человек, - порядочный человек сделал честные глаза, - Старый пень крутит, фигурировать не хочет. Вагоновожатая Степанова на работу не вышла, и Зубкова, кондукторша, тоже. Увольняются! Лучше, дескать, на биржу.
- Увольняются, говоришь? - Прохор Филиппович вспомнил слёзы свояченицы, потом неприметный особняк в центре города и опять помрачнел, перо зло заскрипело по бумаге. - Что у нас в чернильницах, вечно зоосад! А ты, Селёдкин, где письмо Наркомфина?! Что вы тут, ошалели все, что ли!
«Увольняются… Увольняются…» - ГПОТ откинулся на спинку стула, ручка с блестящими перламутровыми крылышками покатилась по столу.
А уйти с курсов Лидочка могла. И вот почему… Только начнём по-порядку. В субботу настроение девушки было каким-то особенным. Особенным настолько, что заскочив домой переодеться и, не обнаружив лампочки в уборной, она и словом не обмолвилась соседке.
- Свинтили, пусть…
И лишь презрительно хмыкнула, когда проходя по «длинному-предлинному», загромождённому корытами, коридору, услышала брошенное вслед:
- Гляньте, какая цаца явилась, только подмылась!
Действительно, стоит ли обращать внимание на
всяких… Какое-то внутреннее чувство подсказывало ей, что сегодня произойдёт нечто необычайное, исключительное. Через какой-нибудь час Кульков сделает ей предложение. Она была убеждена в этом, как в том, что на дворе сентябрь. Лидочка надела «выходную» матроску и беретик. Раз пятнадцать повернулась перед треснувшим, но аккуратно заклеенным бумажной полоской, зеркалом и сбежала по тёмной, пахнущей мышами и извёсткой, лестнице.
Погода, как никогда, соответствовала случаю. Не удержавшись, девушка купила у лоточницы бублик.
Чудесный, ещё с пылу с жару, обсыпанный маком, ароматный «Московский» бублик с мягко ломающейся на зубах, румяной корочкой.
«Интересно, в Москве правда такие бублики? - на миг, рука с лакомством замерла в воздухе. - Ну, конечно! Это же Москва!»
Стоп, стоп, стоп! К чему вдруг такой интерес? А всё очень просто. Свояченица главного по общественному транспорту была честолюбива. Нет, она не отказывалась тёплым летним вечером пройтись с женихом по бульвару «Урицкого», однако считала «прозябание в губернской глуши» скромной вехой на пути в столицу. Девушка верила, что вскоре её Володька изобретёт что-нибудь «ужасно-преужасно» гениальное, жизненно-необходимое народному хозяйству, или лучше Ра- боче-крестьянской Красной армии. Молодожёны поселятся в Москве, на самом широком проспекте, где по утрам она будет встречаться на кухне не со сварливой торговкой из кооперации или работницей фабри- ки-прачечной, вечной легкотрудницей Тёть-Верой, а с жёнами военных командиров.
«Москва, город… - Лидочка зажала ладонью хорошенький носик и припустила бегом, мимо меланхоличной извозчичьей клячи в панаме, навалившей, на радость воробьям, изрядную кучу посреди мостовой. - … город, где все ездят на автомобилях и нет этих противных лошадей. И подруги там, наверное…».
Тут, для полноты картины, давайте познакомимся с подругой Лидочки Фаиной. Даже не потому, что и она грезила о женихе - высоком и статном лётчике или, на худой конец, исследователе Арктики. Просто взаимоотношения курсисток многое объясняют в поведении нашей героини.
