Между тем швейцар все еще ждал ответа. Взяв клочок бумаги, я написал: «Адриан не будет драться с Луи». Сложив бумажку, я передал ее швейцару.
Посидев немного, я встал и спокойно двинулся к выходу. Навстречу мне сейчас же двинулось человек десять с очевидным намерением не дать мне уйти. Поднялось такое волнение, что председатель даже перестал читать, желая посмотреть, чем все это кончится. Я уже приближался к порогу, и через секунду мы должны были столкнуться, как вдруг на улице раздался такой рев голосов, что мы невольно остановились.
Остальные бросились к окнам.
И опять прозвучал глухой раскатистый рев, от которого задрожали стекла, рев триумфа, рев, никогда мною неслыханный в жизни.
Из этого шквала голосов мало-помалу стала выделяться одна явственная фраза: «Долой Бастилию! 11 Долой Бастилию!».
Придя в себя, собрание заволновалось, гневно бормоча угрозы против каналий. Один говорил одно, другой — другое: что надо очистить улицу, что необходимо вызвать полк солдат, что лучше всего принести жалобу интенданту… 12 Все еще кричали, как вдруг отворилась дверь и вошел Луи де Сент-Алэ. Лицо его горело от возбуждения. Обыкновенно очень тихий человек, теперь он выступил вперед, подняв руку, и повелительно потребовал, чтобы все замолчали.
— Господа! — заговорил он дрожащим голосом. — Получено необыкновенное известие. Его сообщил на улице курьер, привезший письма моему брату: Бастилия пала!
Воцарилось глубокое молчание.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил, наконец, председатель.
— В четверг она была взята приступом парижской толпы, губернатор ее — де Лоней, 13 убит, — отчетливо произнес Луи.
Все в изумлении смотрели друг на друга. А с площади несся все более усиливающийся шум беспорядков.
— Что же король? — спросил престарелый Гонто, выражая общую мысль. — Без сомнения, его величество уже наказал этих негодяев?
Ответ ему был дан оттуда, откуда его никто не ожидал.
Сент-Алэ поднялся со своего места с раскрытым письмом в руках. Если бы он имел время обдумать, что он хочет делать, то он, конечно, не стал бы говорить все, что знал. Но неожиданное известие совершенно выбило его из колеи.
— Я не знаю, что делает король в Версале, — заговорил он. — Но я могу сообщить вам, как была употреблена вооруженная сила в Париже. Приказано было атаковать толпу гвардии, но гвардия была рассеяна. Город очутился в руках народа. Мэр Флессель убит. Образована Национальная гвардия, 14 генералом которой назначен Лафайет. 15
— А что же делал король? — в испуге вскричал председатель.
— Ровно ничего.
— А Генеральные штаты? Национальное собрание в Версале? — послышались голоса.
— Ровно ничего.
— Ну, наконец, Париж? — спросил в свою очередь председатель.
— Ведь столько лет он был совершенно спокоен!
Де Сент-Алэ молча опустился на свое место. Собрание было ошеломлено этим известием. Еще несколько минут назад члены его мечтали о своих привилегиях и правах. Теперь они увидели Париж в пламени, а закон и порядок в величайшей опасности.
Но не такой человек был Сент-Алэ, чтобы отказываться от роли руководителя собрания. Он опять вскочил на ноги и стал пламенно призывать присутствующих вспомнить фронду.
— И тогда, и теперь Париж все тот же, — кричал он. — Легкомысленный и мятежный. Его можно взять только голодом. Жирный буржуа не может обойтись без белого хлеба. Лишите его этого, и безумцы опомнятся, восставшие смирятся. Неужели вы думаете, что вся эта Национальная гвардия с ее генералами может устоять против сил порядка — дворянства и духовенства, против самой Франции? Это невозможно, — продолжал он, обводя всех глазами. — Париж, правда, низложил Великого Генриха и изгнал Мазарини. Но зато потом он лизал им ноги. То же будет и теперь.
Мы должны только следить, чтобы эти беспорядки не распространялись далее.
Слова эти успокоили собрание, все нашли их совершенно убедительными. Люди ведь так склонны представлять себе будущее в тех же красках, какими было окрашено их прошлое. Речь Сент-Алэ была встречена громкими рукоплесканиями. Все, волнуясь, поднялись с мест и группами стали выходить на узенькую улочку.
В дверях я нечаянно столкнулся с одним из Гаринкуров. Он повернул голову и, увидев, кто его толкнул, хотел было остановиться. Но давка была так велика, что его увлекли вперед. Я видел, что он что-то говорил, но я не мог его слышать и только по насмешливым улыбкам шедших рядам с ним догадывался, что речь шла обо мне. Но едва мы вышли из переулка на площадь, как представившееся нашим глазам зрелище заставило меня забыть об их существовании.
Другие тоже были поражены увиденным. Мы во Франции не привыкли видеть толпы. Здесь в течение столетий всегда стоял впереди один какой-нибудь человек — король, кардинал, епископ, придворный… Сама же толпа всегда стушевывалась, изредка проходила перед ним, почтительно кланяясь, и исчезала.
