— Мы были вчера в Юргордене {111} и выпили,— сказал толстый, чтобы воскресить в воспоминании прошлые наслаждения.
Против этого Фальк не мог ничего возразить, и мысли его тотчас же пошли по другому направлению.
— Как хорошо иметь свободное утро! — сказал длинный, игравший роль соблазнителя.
— Да, хорошо,— отвечал Фальк и как бы хотел измерить свою свободу взглядом, но увидел в окно только пожарную лестницу и мусорный ящик на дворе, куда доходили лишь слабые отблески летнего неба.
— Пол-литра! Так! Ага! Ну, что с «Тритоном»? Ха-ха-ха!
— Не смейся,— сказал Фальк.— Немало бедняков пострадает при этом.
— Какие бедняки? Бедные капиталисты? Разве ты жалеешь тех, кто не работает, а живет от своих денег? Нет, милый, у тебя все еще предрассудки! В «Горнисе» {112} есть веселый рассказец о коммерсанте, который подарил детским яслям «Вифлеем» двадцать тысяч крон и за это получил орден Вазы; но выяснилось, что это были акции «Тритона», и теперь яслям приходится объявлять конкурс. Разве это не великолепно! Актив состоял из двадцати пяти колыбелек {113} и портрета работы неизвестного художника! Ведь это прекрасно! Портрет оценили в пять крон! Разве это не великолепно? Ха-ха-ха!
Фальк почувствовал себя неприятно задетым этими сведениями, которые были ему известны лучше, чем кому-либо другому.
— Видел ли ты, как «Красная шапочка» разоблачила этого шарлатана Шенстрема, который на Рождество издал свои жалкие стихотворения? — сказал толстый.— Право, редкое было удовольствие прочесть об этом негодяе правдивое слово. Я несколько раз отделывал его в «Медном змие» так, что только свистело.
— Да, но ты был несколько несправедлив к нему; его стихи были не так плохи,— сказал длинный.
— Плохи? Они были много хуже моих, а их «Серый колпачок» тоже разделал,— ты помнишь?
— À propos, Фальк! Был ли ты в Юргорденском театре? — спросил длинный.
— Нет!
— Жаль! Там картавит {114} лундгольмская шайка разбойников. Вот дерзкий болван, этот директор! Он не послал «Медному змию» билетов, а когда мы пришли в театр, он выгнал нас. За это ему воздастся! Не проберешь ли и ты эту собаку? Вот тебе бумага и карандаш. Я написал: «Театр и музыка. Юргорденский театр». Теперь пиши ты!
— Но я не видел его труппы!
— Ну так что ж! Разве ты никогда еще не писал о чем-нибудь, чего ты не видел?
— Нет, я этого не делал! Я разоблачал шарлатанство, но никогда не нападал на невинных; я его труппу не знаю.
— Ах, она жалка! Это один сброд! — подтвердил толстый.— Навостри перо и уколи его в пятку, как ты умеешь.
— Почему вы сами не уколете? — спросил Фальк.
— Потому что наборщики знают нашу руку, а они по вечерам изображают там народ. Впрочем, Лундгольм такой дикарь, что он наверно бросится в редакцию; тогда можно будет сунуть ему под нос, что это письмо из публики. Так, Фальк сейчас напишет о театре, а я займусь музыкой. На прошлой неделе был духовный концерт. Как фамилия-то — Добри?
— Это мы можем взглянуть,— сказал толстый редактор «Медного змия» и снял пачку газет с прилавка.
— Вот тебе вся программа, да, кажется, здесь есть и рецензия!
Фальк не мог скрыть улыбки:
— Не может же рецензия появиться в тот же день, что и объявление!
— Конечно может! Но этого не нужно, я сам отрецензирую французскую сволочь. Займись-ка литературой, толстенный!
— Разве издатели посылают книги «Медному змию»? — спросил Фальк.
— Ты с ума сошел?
— Неужели же вы их сами покупаете из-за одного удовольствия писать рецензии?
— Покупаем? Желторотый! Выпей-ка еще рюмку да гляди веселей, тогда ты получишь котлету!
— Может быть, вы вовсе не читаете книг, о которых пишете?
— У кого есть время читать книги? Не довольно ли того, что о них пишут? Читают газеты, и то хорошо! Впрочем, принцип наш — разделывать всех.
— Но ведь это глупый принцип.
— Ничуть! Этим привлекаешь на свою сторону всех врагов и завистников автора, и тогда большинство на твоей стороне. Безразличные охотнее читают порицание, чем похвалу! Есть что-то приятное и утешительное для неизвестного, когда он видит, как тернист путь славы. Не так ли?
— Да, но вести такую игру с судьбами людей…
— О, это хорошо и в старости и в молодости. Я знаю это, так как в моей молодости меня встречали только руганью!
— Да, но вы вводите в заблуждение публику.
— Публика не хочет иметь суждения, публика хочет только удовлетворить свою страсть. Если я хвалю твоего врага, то ты извиваешься, как червь, и говоришь, что я сужу неверно; если хвалю твоего друга, то ты говоришь, что я сужу верно. Раскритикуй-ка последнюю пьесу драматического театра, только что появившуюся в печати.
— Уверен ли ты, что она вышла в свет?
— Да, конечно! Ты можешь всегда сказать, что в ней слишком мало действия, ибо публика привыкла, чтобы это говорили; потом ты можешь посмеяться над «хорошим языком»; а потом можешь накинуться на театральную дирекцию за то, что она приняла эту пьесу; скажи также о том, что нравственное содержание — сомнительно, ибо это можно сказать обо всем; но не говори об исполнении: «Это мы по недостатку места откладываем до следующего раза».
