В огромной комнате, похожей и на часть лабиринта великанов, и на мастерски задуманный дизайнерский проект, бродили 14 человек. Они были бы бледны, их кожа уже много лет не знала солнечного света, если бы не красный цвет, наполняющий и насыщающий всё и всех.
1
В огромной комнате, похожей и на часть лабиринта великанов, и на мастерски задуманный дизайнерский проект, бродили 14 человек. Они были бы бледны, их кожа уже много лет не знала солнечного света, если бы не красный цвет, наполняющий и насыщающий всё и всех. Стены были покрыты тёмно-красной структурной штукатуркой, напоминающей изъеденное короедами дерево, на маленьких под потолком окнах висели бордовые занавески, потолок был очень высоким, метров десять, как казалось местным обитателям, свет из окон почти никогда не попадал на пол. Люди были напряжены и немного раздражены, они не разговаривали, лишь изредка обменивались короткими фразами.
Пришло время. Все неторопливо, опустив глаза, подошли к своему столбу с номером и пристегнулись так, чтобы руки были подняты высоко вверх. Некоторое время они стояли молча. Послышались шаги, долго открывали дверь. Много замков. Вошли. Там, за дверью служащие шутили, смеялись, а, войдя, помрачнели. Никто бы хотел оказаться здесь.
Один из них, высокий, с темно-русыми волосами и бледным лицом, вскрыл конверт, посмотрел номер.
– Номер 10, – тихо и мелодично произнёс он.
Того, кто стоял у столба с номером 10, отвязали и увели в полнейшей тишине, которую нарушил лишь протяжный лязг замков. Оставшиеся люди отвязались и разбрелись по разным углам лабиринта, а один пробубнил себе под нос:
– Странно, не привели никого взамен.
Все занялись привычными делами, напряжение спадало. Мужчина подошёл к мольберту и продолжил писать пейзаж, всплывающий в его памяти и напоминающий о родном городке, другой делал заметки в своём блокноте с чёрной кожаной обложкой. Женщина, подойдя к своему закутку и нарядив в платье новую куклу, тихо, но очень звонко сказала:
– Ну вот, я осталась с вами. Видимо, я не готова… Может, это и к лучшему: мне так не хотелось вас бросать.
– Нам было бы грустно расстаться с тобою, – ответили куклы.
К ней подошёл Черта. У него были длинные светлые волосы и очень правильные черты лица, его светлая кожа даже в этой красной комнате казалась белой. Он постоянно чертил угольком лицо, приснившееся во сне, но оно никак не выходило похожим.
– Что ты думаешь? Почему они никого не привели на место 10? – спросил он у Кукольницы.
– Может, мир изменился?..
Он в ответ промолчал, задумался о чём-то, возможно, о мире.
– Будто бы время ужинать, – сказала Кукольница, пытаясь вывести Черту из задумчивости.
Загремели двери, привезли ужин. За большим столом они наконец-то разговорились. На столе лежала красная скатерть, по бокам стояли высокие торшеры с ярко-алыми абажурами, 14 стульев были сделаны из красного дерева и обиты пурпурным гобеленом. Обсуждали, конечно же, уход 10: это был тихий человек с хорошим образованием и отличными манерами. Он мало говорил, лишь отвечал на вопросы, а сам их никогда не задавал; говорят, что, появившись здесь, он был очень буйным и несдержанным, высказывал безумные идеи, но из присутствующих в это никто уже не верил. Никто не знал, за что он оказался здесь, впрочем, об этом вообще не принято было говорить. Его вспоминали хорошими словами, забыв все житейские неурядицы, случающиеся у совершенно разных людей, живущих под одной крышей. Все хотели выйти отсюда и все этого боялись: что их ждёт там, за этими замками? Поговаривали, хорошая работа, личная квартира. Но ведь из-за дверей никто ничего не подтвердил, и это оставалось лишь «Легендами красной комнаты», которые рассказывали новичкам. Новичка сегодня не было, и жители комнаты по привычке, не зная для кого, делились Легендами друг с другом.
– Помню, первое, что мне рассказали, когда я очутился здесь, – радостно говорил Богослов, – что отсюда я не выйду, что могу забыть обо всем, что было. А потом все заговорчески улыбнулись, помнишь, Фил, и сказали: ты просто перестанешь быть тем, кем был, а станешь собой. На тот момент меньше всего я хотел быть собой… А сейчас счастлив, почти.
– А помните ту легенду о сумасшедших женщинах? – спросила Кукольница, все кивнули и улыбнулись. – Я очень боялась. Честно. Не смейтесь. Что тоже сойду с ума. Помнишь, говорили, что с самого начала женщин было много, даже больше половины. Но все они по очереди сходили с ума… И, наверное, я все-таки слегка рехнулась. Разговариваю с куклами.
– Нормальнее тебя нужно ещё поискать, – улыбнувшись, заметил Фил. – Все мы, и не только здесь, слегка… назовём это так: своеобразные. И ты была бы не ты без своих кукол и вечной болтовни с ними. Я склонен считать, что именно это сумасшествие – то есть отклонение от некого стандарта – и делает нас не просто «биомашиной-человеком», а Личностью.
***
После ужина все разбрелись спать. В эту ночь Черте снился странный сон: его картина – нет, набросок лица – сошёл со стены и улыбнулся ему ласковой безмятежной улыбкой надежды. Он проснулся от безумного предвкушение счастья; ликование и песнь сердца выразилась в каком-то вдохе-крике, да таком громком и мелодичном, что все проснулись.
– Что случилось?
– Мне снился великолепный сон…
