Вошедший взглянул в угол, но не торопился подойти к страдающему. На его мрачном лице ясно отпечатывалось неудовольствие по поводу разыгравшейся непогоды, но не было и следа участия к больному. При слабом свете лампы можно было видеть, что молодой человек обладает высокой, стройной фигурой и красивым, бледным лицом, обрамленным черными волосами. Его костюм заключался в круглой шляпе, короткой куртке и полотняных шароварах, которые носили все матросы той местности.
Молодой человек остановился неподвижно на пороге. Гроза усиливалась; раскаты грома повторялись все чаще и чаще, и все громче и громче стонал больной, точно гроза увеличивала его страдание.
– Джон, сын мой, ты здесь? – слабым голосом спросил он. – Если бы еще немножко, ты уже не застал бы меня в живых. Отчего ты не приходил так долго и оставил меня здесь без всякой помощи?
При первых же словах больного тень пробежала по бледному лицу Джона и его лоб гневно нахмурился.
– Я постоянно при вас, – недовольным тоном возразил он, – отлучился я ненадолго и только потому, что вы сами послали меня в гавань, где у меня была работа.
– Правда, правда, – прохрипел больной, – но я не думал, что мой конец так близок. Перестанем ссориться! Мне нужно поговорить с тобой. Сядь возле меня и слушай со вниманием то, что я скажу тебе.
Молодой человек взял соломенный стул и поставил его около кровати. Теперь на его мрачном лице не было выражения участия, желания чем-нибудь облегчить страдания старика или поддержать его, когда тот пытался приподняться.
С непрерывным стоном больной слегка поднялся на подушках и затем в полном изнеможении опустил голову.
Джон или не верил в страдания и скорый конец отца, или был плохим сыном, но его лицо сохраняло прежнее безучастное выражение, хотя по складу рта, по благородным, нежным чертам можно было предположить, что он обладает добрым, отзывчивым сердцем.
Совершенно противоположное впечатление производил отец. Ни страдание, ни страх смерти не могли стереть с лица больного хитрость, жадность, бессильную злобу – все характерные черты низменной натуры.
– Джон, – простонал больной после некоторой паузы, – я воспитал тебя, научил делу, которое может прокормить тебя; через несколько часов я умру, и ты получишь от меня наследство, и даже немалое. Понимаешь ты меня?
– Понимаю! – пробормотал Джон.
Его лицо стало еще мрачнее, но в нем не было ни печали по поводу скорой смерти отца, ни радости от известия о наследстве.
Отец бросил пытливый взгляд на молча сидевшего сына и продолжал прерывающимся голосом:
– Я воспитывал тебя строго, очень строго, но ты был диким, упрямым мальчиком, непослушным сыном.
Джон поднял голову и полуоткрыл рот, как бы собираясь ответить старику, но вдруг опомнился и только посмотрел прямо в глаза отца.
– Впрочем, я в этом отчасти сам виноват, – продолжал больной, – я должен был раньше обратить внимание на то, что говорил тебе священник, а я узнал об этом слишком поздно, и теперь ты в моем мнении то же, что я – в глазах твоего попа, то есть человек, ни к чему не годный.
– Но я – не преступник! – резко заметил Джон.
– Ты еще будешь им, мой сын, – насмешливо ответил больной, – будешь им непременно; это тоже часть моего наследства!
Громовой удар, более сильный, чем все предыдущие, потряс стены ветхого домишки.
Джон вскочил со стула и грозно посмотрел на старика.
– Слушай дальше, – продолжал отец, делая гримасу от боли, – но обрати внимание прежде всего на то, как должен умирать преступник, такой, как я, и каким скоро будешь ты. Я знаю, что чувство страха незнакомо тебе, но настоящим пробным камнем храбрости я признаю смертный час, кончину в полном сознании и с нечистой совестью. Я умираю при наличии этих двух условий, но не боюсь ни чертей, ни ада; я так мало думаю о них, что даже в последнюю минуту жизни мечтаю о мести и хочу отомстить тебе за то, что ты был непослушным сыном, отомстить за твои угрозы, которыми ты в последнее время преследовал меня. Слушай же хорошенько! Ты – мой наследник, но не мой сын!
Джон стоял у своего стула, с которого соскочил во время громового удара, и с мрачным видом слушал старика. При его последних словах лицо молодого человека прояснилось.
– Это правда, я – не ваш сын? – воскликнул он, еле переводя дыхание от волнения.
– Да, правда! – подтвердил больной. – Ты, которого все называют Джоном Гавиа, не сын перевозчика Гавиа.
Тяжелый вздох вырвался из груди Джона, но на его лице выразилась такая радость, точно совершенно неожиданно исполнилось одно из самых его задушевных желаний. Он вдруг повернулся к двери, как бы собираясь немедленно покинуть комнату.
– Ты хочешь уйти? Ну, уходи! – прохрипел старик. – Оставайся на всю жизнь нищим! Если же ты не покинешь меня в последние минуты, то будешь знатным, богатым господином, для которого даже дочь сэра Спитты окажется недостаточно высоко стоящей, – тебе придется снизойти до нее, чтобы признать ее равной себе.
