Раздается стук в дверь.
Антония уже знает, кто там.
Она долго не подходит. Бурлящая внутри нее ярость так и просится наружу. А за дверью как раз штопор.
Наконец Антония приближается к двери, но вместо того, чтобы открыть, запирает ее на защелку.
– Я не хочу с тобой разговаривать, – говорит она.
Антония чувствует, что Джон всем своим весом навалился на деревянную дверь.
– Я собирался все тебе рассказать, – говорит он, и в его надтреснутом голосе слышится скорбь. – Но не нашел подходящего момента.
– Мы просидели в кафе на улице Седасерос три часа одиннадцать минут. Ни словом не обменявшись. Так что, по-моему, у тебя был подходящий момент.
– Мне было страшно. И стыдно.
И тут Антония взрывается. Обрушивает на него несправедливый гнев.
– Только вот твой страх и твой стыд убили Карлу Ортис.
Она хочет сделать ему больно. Хочет перебросить свою боль на него.
И у нее получается.
Правда, ее боль, конечно, не исчезает, а напротив, лишь усиливается.
Джон больше не наваливается на дверь.
По ту сторону молчание. Долгое молчание.
Вдруг у ее ног раздается какой-то шорох. Джон что-то протолкнул под дверь.
Это ее металлическая коробочка с капсулами.
Антония опускается на пол. Берет коробочку и с силой сжимает ее в кулаке. Пытается заплакать.
Но у нее не получается.
Спустя десять-двенадцать минут, когда Антония все еще сидит на полу, пытаясь прийти в себя, в палату снова стучат. Думая, что это вернулся Джон, она мгновенно вскакивает, поворачивает защелку и распахивает дверь.
– Прости, я…
И тут же замолкает. Потому что это не Джон.
Собственно говоря, этот худощавый высокий мужчина с впалыми щеками – последний человек, которого Антонии хотелось бы сейчас видеть.
Сэр Питер Скотт, посол Соединенного Королевства в Мадриде, бывший генеральный консул в Барселоне, командор Превосходнейшего ордена Британской империи стоит сейчас на пороге палаты с явным намерением зайти.
– Отец? – удивленно говорит Антония.
– Привет, – отвечает он.
За этим приветствием не следует ни объятий, ни теплых слов, ни радости. Вместо этого – холодный атмосферный фронт низкого давления и возможность порывистого ветра.
Все сложно.
Сэр Питер – тогда еще просто Питер – приехал в Барселону в 1982 году. В год Чемпионата мира по футболу. Пока весь мир наблюдал за тем, как ФРГ терпит поражение от Италии, Питер Скотт обустраивался в своей новой квартире на улице Сардениа. В шаге от арены для корриды. (
Он как раз был погружен в чтение
– Кто скрутил и для чего нервы сердца твоего? Чьею страшною рукой ты был выкован – такой?[55]
Удивившись цитате из своего любимого стихотворения (самого прекрасного, страшного и душераздирающего из всех когда-либо написанных), Питер сказал:
– В Испании нечасто встретишь людей, знающих Блейка.
Улыбка незнакомки озарила всю Ла-Рамблу, отразилась от Монтжуика и потонула в сердце Питера.
– Было бы странно, если бы я не знала, – ответила она. – Я заканчиваю университет по специальности «Английская филология».
Одиннадцать месяцев спустя, одним солнечным сентябрьским днем, Питер Скотт и Паула Гарридо обвенчались в церкви Санта-Мария-дель-Мар. А еще через год родилась темноглазая девочка, которую отец решил назвать Мэри. В честь Уолстонкрафт, конечно, а не Шелли, которую Питер не слишком почитал.
– Мне безразлично, что ты там решил, – сказала Паула. – Ее будут звать Антония, как мою маму, царствие ей небесное.
После шести лет кропотливого труда Питер был назначен консулом. Счастью не было границ. Паула и Питер безумно любили друг друга и обожали дочку.
Но спустя год как-то утром Паулу вырвало. В тот день она почувствовала тупую боль в боку. А через восемь недель Паула умерла от рака поджелудочной железы.
