Чарита зашла в дом и села на стул. В последнее время она с каждым днем все сильнее чувствовала,как она ужасно устала. Вряд ли она могла кому-то пожаловаться – никому не было легко. Она прислонилась к спинке и задремала с открытыми глазами.
Из полусна ее выдернула резкая боль. Вскрикнув от неожиданности, Чарита, не очень ясно соображая, что происходит, удивленно уставилась на свой круглый живот. Он отозвался новым приступом боли.
Животный страх толкнул ее изнутри, дал голосовым связкам силы кричать. Чарита беспомощно смотрела на свое светлое платье. Внизу на подоле расползалось зловещее кровавое пятно.
Брун и Орф бросились искать врача, но оказалось, что все врачи теперь за стеной – ночью нехорошо стало господину мэру, и всех срочно собрали и отвезли дежурить у постели больного. Найти извозчика, чтоб поехать за доктором, оказалось еще труднее – кое-кто был уже хорошенько пьян, другие продолжали праздновать на реке. Оставалось бежать к стене – там всегда были ребята, желавшие подзаработать.
Но именно в этом их желании и оказалась проблема – никто не соглашался ехать в дом с сине-серой крышей, потому что много на таких поездках заработать было нельзя. А в праздник всегда есть шанс оказаться востребованным для краснокрышников – и обеспечить себе несколько дней спокойной жизни. Упрекнуть в таких рассуждениях извозчиков было трудно – всем хотелось не то чтобы хорошо жить, а хотя бы просто жить.
Но в тот момент Бруну Вергильму было наплевать на свою жизнь и жизни ленивых парней с повозками. У него было кое-что посерьезней, что-то, что не терпит отлагательств – жизнь его еще не родившегося ребенка.
Тринадцатилетний Орф, задыхаясь, бегал между равнодушными извозчиками. Он просил, он умолял, он пытался вызвать в них чувства. У вас есть дети? У вас есть братья и сестры? У меня может быть, мы должны спасти мою сестру или моего брата, немедленно, сейчас, слышите!
Но в ответ ему только разводили руками.
Окончательно утратив надежду, Орф сел на землю – и заплакал, обессиленный. Заплакал даже не от жалости к Чарите и ее ребенку, не от страха, не от обиды за отца – а, скорее, из-за жуткого осознания того, какими бывают люди. Он не знал такого раньше – и был бы рад не знать никогда.
И вдруг чье-то мягкое сердце откликнулось на его слезу.
– Эй, парень, – послышалось откуда-то сверху, – ищешь повозку?
– Да, да, очень, – вскакивая и утирая слезы, живо отвечал Орф, – нужно быстро ехать в красные крыши, женщине нехорошо, ей нужен врач!
– Поехали, – коротко ответил извозчик.
Они ехали до дома – молча, потом обратно, уже с Чаритой, в сторону красных крыш – так же молча. В ослепительном богатом квартале Орф растерялся – слишком умиротворенно здесь было, слишком ясно. Неужели так бывает, спрашивал он себя, когда у кого-то происходит страшное? Неужели?
С трудом они нашли доктора. Рискуя – буквально – своей свободой, они чуть ли не ворвались в дом мэра, требуя им помочь. Один из врачей согласился выйти к ним, смутно чувствуя, что делать этого нельзя. Так или иначе, он остался с Чаритой.
Брун и Орф настолько увлеклись всем этим предприятием, что забыли даже поинтересоваться самой Чаритой. А может быть, дело было в том, что они боялись узнать правду.
Но правда была неумолима: ребенок Чариты был уже мертв. Удивительно, как сама она не истекла кровью. Может, если бы они были чуть быстрее, все бы закончилось хорошо.
– Вы должны радоваться, что мать жива, – говорил врач с несчастным лицом.
Он произносил «вы должны», но делал это таким извиняющимся тоном, что его самого становилось жаль.
– Ей нужен отдых… Держитесь. У вас, пожалуй, будут еще дети…
Но детей у Вергильмов больше не было.
С той поры, как семья в абсолютном молчании, прерываемом лишь скорбным всхлипыванием расшатанных колес, вернулась в свой дом с сине-серой крышей, речи о втором ребенке не заходило ни разу.
Вергильм молчал почти неделю. Ненависть, утихшая было в нем, усыпленная приятным домашним бытом, поднялась вновь, сделав его желчным, угрюмым и больным. То была ненависть к самому себе – как к человеку, не сумевшему дать необходимое своей семье.
Чарита продолжала работать и никогда не упоминала о своей дочери – а она была уверена, что у нее будет девочка. И только по ночам она плакала и просила у своей Кристании прощения. Ей она и пообещала, что больше не родит детей. Для Чариты все было просто: зачем приводить детей в этот мир, который никогда не оценит их? Зачем показывать им жизнь, в которой никто не хочет помочь? Сделать такое – значит, быть жестоким. А разве можно быть жестоким к собственному дитя?
Орф просто хотел все забыть. Все забыть – и опять верить людям.
Брун Вергильм с тех пор стал одержим одной идеей: он любой ценой должен был добыть себе красную крышу.
Он принялся изучать законы Руфенсбурга, вчитываясь в каждую букву, в каждую запятую. Выяснилось, что путей у него несколько.
