Они с папой разговаривают по скайпу, обмениваются эсэмэсками, переписываются по электронной почте. Отец шутит, что раньше у него не было ни единого седого волоска, а теперь вся голова побелела. Жалуется, что чувствует себя стариком среди всех этих юнцов, многие из которых ненамного старше Патрика. Пишет, как ему тут не по себе, как хочется поскорее оказаться дома. А что касается непосредственно службы… «Здесь только несколько смутьянов. И именно про них говорят в новостях. Остальные граждане (а это в общем и целом большинство) нам рады. Помни, быть ликаном — вовсе не значит быть чудовищем. Никогда не забывай об этом, сынок».
Еще отец пишет, что по ночам ликаны воют вокруг лагеря, а за пределами базы слышны выстрелы. Один раз прямо возле их вездехода взорвалась бомба. Машина дважды подпрыгнула, ее занесло вправо, и они съехали с дорожной насыпи. Но к счастью, отделались лишь парой царапин. Потом долго звенело в ушах. «Сердце у меня так и подпрыгнуло. Я же за этих мальчишек отвечаю, а опасность совсем близко. Береги себя, парень. Я тебя люблю».
Отцу пришлось временно уволиться из «Энкор стим». Он работает там технологом: расхаживает в белом рабочем комбинезоне среди пузатых медных чанов в облаках пропахшего дрожжами пара, по сто раз проверяет, как идет процесс брожения, окатывает емкости из шланга, размешивает содержимое бочек, записывает в блокнот температуру и концентрацию отдельных ингредиентов, а иногда устраивает экскурсию толпе туристов в белых кроссовках и с рюкзачками. Волосы у папы вечно пахнут солодом. Он постоянно разглагольствует о зерне и дубовых бочках, вворачивает в разговор словечки вроде «гидрометр» и «этиленгликоль».
Столько всего можно рассказать об отце. Но Патрик не успевает произнести и двух фраз, как дверь наверху открывается и кто-то с топотом спускается к ним. Та самая рыжая девчонка, Малери.
Гэмбл замолкает. У него в животе словно разверзлась огромная дыра, сквозь которую вытекает кровь.
Не глядя на Патрика, она подходит прямо к Максу, обнимает его за шею и громко чмокает в щеку. Тот морщится, краснеет, стряхивает ее руку и оглядывается по сторонам, словно такое проявление любви его смущает. В комнате все затихли, слышно лишь взвизгивание электрогитары.
— Это моя девушка, Малери, — поясняет Патрику Макс.
Только тогда она поднимает глаза и равнодушно говорит:
— Приятно познакомиться.
И взмахивает рукой. Ее ногти, выкрашенные ярко-красным лаком, похожи на стоп-сигналы.
Наконец-то Клэр добралась. Даже не верится. Столько дней прошло, но вот он — придорожный знак «Ла-Пайн, население 5799 человек». Буквы мерцают в серебристом свете полной луны.
Ей удалось расшифровать отцовскую записку. И вот она здесь. Помог акроним на дурацкой поздравительной открытке. Из первых букв нарисованных карандашом созвездий сложилось: «ищи мириам десят двадцат батл крик ла паин орегон».
И больше ничего. Ни единого намека, почему отец послал ее именно к своей сестре. Для Клэр тетя — настоящая загадка. Десять лет назад ее изгнали из семьи по не совсем понятным причинам. Может быть, она даже не живет по этому адресу. А если и живет, захочет ли помогать племяннице?
Девушка упорно шла на запад, постоянно сверяясь с потрепанной картой. И в один прекрасный день вдруг с горечью осознала: сбылась давнишняя мечта — она забралась за пятьсот миль от дома. Один раз ее подвезла лесбийская пара (на заднем сиденье их минивэна фыркали три мопса). В другой — фермер в толстых рабочих перчатках, в волосах у него застряла солома, а на приборной доске стояла жестянка с жевательным табаком. Клэр ночевала на крылечках, в сараях, амбарах, фургонах на колесах и на голой земле, укрывшись сосновыми ветками. Как-то утром ее разбудил град, а несколько дней спустя — что-то очень похожее на град. Оказалось, это был стук деревянных палок: дети играли в войну. «Умри, чудовище-ликан!» — вопил мальчишка, тыкая импровизированным мечом в живот противнику.
Когда не попадалось попутки, Клэр шла пешком. Иногда днем, иногда ночью. Непроглядную темень здешних равнин чуть разбавляли сияние звезд и красное свечение, исходившее от редких городков. Назывались они обычно Змеиный Холм, Лосиный Бор или как-нибудь в этом роде. Ветер все не стихал. Ерошил ее грязные волосы, торчавшие из-под шерстяной шапочки, забирался в складки одежды.
Однажды Клэр попался открытый сарай, а в нем — верстак. Два ящика с инструментами, красный и черный; вокруг разложены всевозможные гаечные ключи (простые, торцевые, реверсивные), отвертки, молотки, клещи. Она по очереди взвесила в руке несколько молотков и один, с круглым бойком и резиновой накладкой на рукояти, сунула в рюкзак. А потом увидела пару тяжелых кусачек.
Девушка пошевелила пальцами левой руки. Сухожилия болезненно натянулись, отвыкшие от работы мускулы слушались плохо, но в целом рука действовала. Несколько минут потребовалось, чтобы, неуклюже орудуя кусачками, снять импровизированный гипс. Кожа под ним была бледной и влажной, словно моллюск, которого вытащили из раковины.
