Я вынул из-за пазухи маленький пакетик, завернутый в кусочек мягкой кожи, и подал ей.
– Не угодно ли раскрыть это? – сказал я. – Здесь заключается то, что потерял ваш брат. Что здесь находится все, потерянное им, этого я не могу утверждать, потому что я рассыпал камни по полу, и очень может быть, что некоторых не поднял; но их легко можно будет найти, так как я знаю, где они должны находиться.
Она взяла сверток у меня из рук и начала медленно разворачивать его дрожащими пальцами. Секунда – и каменья заблистали у нее в руках своим кротким сиянием, тем сиянием, которое погубило не одну женщину и не одного мужчину заставило позабыть о чести. Глядя на них, я сам удивился, что устоял против искушения.
– Я не могу сосчитать, – сказала она беспомощно, – сколько их тут?
– Восемнадцать.
– Так и должно быть, – сказала она.
Она сжала свою руку, затем снова разжала и повторила это движение еще раз, словно желая удостовериться, что она не грезит и что драгоценные каменья действительно у нее в руках. Затем вдруг, с неожиданною запальчивостью, она обернулась ко мне, и ее прекрасное лицо, заострившееся от жажды обладания, снова приняло злобное выражение.
– Ну? – пробормотала она, сжав зубы. – Какова же ваша цена? Ваша цена?
– Я сейчас скажу, мадемуазель, – серьезно ответил я. – Дело очень просто. Вы помните тот день, когда я шел за вами по лесу – неосторожный и наивный поступок с моей стороны. Мне кажется, с тех пор прошел уже целый месяц, но в действительности, если не ошибаюсь, это было лишь позавчера. Вы назвали меня тогда несколькими грубыми именами, которых, из уважения к вам, я не стану теперь повторять. Единственная награда, которой я требую за возвращение этих драгоценностей, заключается в том, чтобы вы взяли теперь назад свои слова.
– То есть как это? – сказала она. – Я вас не понимаю.
Я медленно повторил свое требование.
– Единственная награда, которой я требую, мадемуазель, это – чтобы вы взяли назад свои слова и сказали, что я не заслужил их.
– А бриллианты? – хриплым голосом воскликнула она.
– Они ваши, они не мне принадлежат. Они ничего не составляют для меня. Возьмите их и скажите, что вы не считаете меня… Нет, я не могу повторить этих слов, мадемуазель!
– Но тут еще что-то есть! Что еще? – воскликнула она, закидывая назад голову и устремляя на меня свои горящие глаза. – А мой брат? Что с ним? Что будет с ним?
– Что касается его, мадемуазель, то я предпочел бы, чтобы вы не сообщали мне о нем больше, чем я знаю, – тихо ответил я. – Я не хочу вмешиваться в это дело. Впрочем, вы правы. Есть еще одна вещь, о которой я не упомянул.
Я услышал глубокий вздох…
– Она заключается в том, – медленно продолжал я, – чтобы вы позволили мне остаться в Кошфоре на несколько дней, пока войско здесь. Мне сказали, что двадцать солдат и два офицера квартируют у вас в доме. Вашего брата нет. Я прошу у вас, мадемуазель, позволения занять временно его место и предоставить мне право защищать вас и вашу сестру от всяких обид. Вот и все!
Она поднесла руку к голове и после долгой паузы пробормотала:
– Ах эти лягушки! Они квакают так, что я ничего не слышу.
И затем, к моему удивлению, она вдруг круто повернулась и пошла через мост, оставив меня одного. На мгновение я остолбенел и, глядя ей вслед, недоумевал, какая муха ее укусила. Но через минуту, если не раньше, она вернулась назад, и тогда я все понял. Она плакала.
– Мосье де Барт, – сказала она дрожащим голосом, который показал мне, что сражение мною выиграно, – больше ничего? Вы не имеете никакого другого наказания для меня?
– Никакого, мадемуазель.
Она снова накинула шаль на голову, и я уже не видел ее лица.
– Это все, чего вы просите?
– Это все, чего я прошу пока, – ответил я.
– Я согласна, – медленно и решительно сказала она. – Простите, если, на ваш взгляд, я говорю об этом слишком легко, если я придаю столь малое значение вашему великодушию или своему стыду, но я теперь не в состоянии ничего больше сказать. Я так несчастна и так напугана, что… в настоящую минуту все другие чувства для меня недоступны, и для меня не существует ни стыда, ни благодарности. Я точно во сне! Дай Бог, чтобы все это прошло как сон! На нас обрушилась тяжкая беда. И вы… мосье де Барт… я… – она запнулась, и я услышал сдавленные рыдания. – Простите меня… Я не в силах… У меня ноги закоченели, – добавила она вдруг. – Вы можете проводить меня домой?
– Ах, мадемуазель! – с раскаянием воскликнул я. – Какое я грубое животное! Вы стоите босиком, и я задерживаю вас здесь!
– Ничего, – ответила она голосом, от которого у меня все запрыгало внутри. – Зато вы согрели мое сердце, мосье. Уже давно я не испытывала этого.
При этих словах она вышла из тени. Все произошло так, как я и ожидал. Я снова переходил в ночной тьме через луг, чтобы быть принятым в Кошфоре, как желанный гость. Лягушки квакали в пруду, а летучая мышь кружилась вокруг нас. Моя грудь трепетала от восторга, и я говорил себе, что никто никогда не находился в таком странном положении.
