– Все нормально, ты же знаешь. Понимаю, что порой ты думаешь о ней. И не надеюсь даже, что след окончательно исчезнет. Ты помнишь все это. Все мы помним.
– О ком?
– О Лили Хейнс. Я знаю. – Макс помолчала. – Ты виделся с ней? Видишься?
– Когда?
– Вообще. Я в курсе, что она вернулась в город – Откуда?
– Видела ее на улице.
– Где?
– В Чайнатауне. Шла к тебе и увидела ее. Она меня не заметила. Я ведь встречалась с ней раньше, в те годы, когда мы с тобой были просто друзьями, а ты был с ней. Помнишь?
– Нет.
– Я помню. Я видела ее. На другой стороне улицы. С месяц назад.
– Ну, я-то о ней не виделся и не вижусь, и потому не глупи. Ладно?
– Ладно.
Я опять поцеловал ее и двинулся прочь, помахав ей. Оглянувшись, я увидел, что она тоже пошла своей дорогой.
Я снова обернулся поглядеть на Макси, но она уже скрылась за углом. Потом она говорила, будто окликала меня, снова спрашивала, как мне та квартирка, но я не слышал ее, во всяком случае, не обернулся. Я все еще думал о Сиде, об Эрле, о той лжи, о той истории, что душила его. Я направлялся к машине, которую оставил в двух кварталах. Когда добрался до нее, улица будто вымерла.
В воздухе пахло кровью. Понедельник, жара, и этот запах свежего мяса и крови одолевает вас по мере приближения к району скотобоен. Я отправился туда на поиски Толи Свердлова, чтобы забрать свой пиджак, который накануне забыл у него дома. Ну и поблагодарить его еще раз, забрать оставшиеся подарки. А также проверить сказанное барменом в Ред-Хуке. Сид Маккей пил мартини с крупным русским, любителем скотча – и тот очень смахивал на Толю Свердлова. Мое почтение Толе Свердлову, сказал Си д. Ну так и что?
Сид знал многих. Это Нью-Йорк, здесь повсюду знакомые. И эти знакомые постоянно всплывают, после катастроф, после аварий, или прочитав чей-то некролог, или если они прослышали об особенно каверзном деле, которое ты ведешь. И знакомые возвращаются в твою жизнь, чтобы проведать тебя, посмотреть жив ли ты, не желаешь ли выпить, составить компанию, перепихнуться. Так что удивительного, если Сид и Толя знакомы?
– Смотри, куда прешь, придурок! – проорал мне парень из кабины грузовика, когда я едва не вылетел на перекресток с Девятой авеню. Я воздержался от ответной реплики «Пошел ты», но не потому что был не прав, просто желал сохранить хорошее настроение, а подобные перепалки взвинчивают нервы, можно сорваться и натворить такого, что потом пожалеешь.
Толя беседовал с мужиком в заляпанном кровью халате. Тот курил и жевал сэндвич с фрикадельками. Они стояли, прислонившись к стене склада напротив Толиного дома на Гансворт-стрит, и наблюдали, как двое парней выволакивают мясные туши из фургона, стоявшего у подъезда, и оттаскивают их на склад.
В то время основное производство мяса переместилось в Бронкс, в Хантс-Пойнт. А на смену ему пришли жилые дома, художественные студии и салоны красоты, где стрижка стоила шесть сотен баксов. Мясо, все еще поступавшее сюда, на запад, приходило большей частью в разделанном и расфасованном виде, готовое к немедленной отправке в магазины. Но кое-какие склады по-прежнему принимали цельные туши, и запах висел над округой Целыми днями. Он оставался в носу. И даже ночью в окрестностях района скотобоен я чувствовал этот запах, будто он въелся в сами стены, смешался с цементом.
Толя, облаченный в желтую холщовую рубашку, шатром нависавшую над синими штанами, заметил меня, когда я выходил из машины. Он пожал руку мяснику и двинулся ко мне. Я вспомнил вчерашнюю вечеринку, те часы, и вдруг мне стало чертовски приятно видеть его снова. Я поцеловал его три раза на русский манер и сказал:
– Я у тебя пиджак забыл.
– А я тебе звонил, – ответил он, тыча в меня телефоном.
Толя подошел к желтому «кадиллаку-эскалейд» и склонился над ним.
– Как тебе моя тачка? – поинтересовался он.
– А что с «хаммером»?
– Вульгарно, – сказал он. – Жду, когда доставят мой «майбах». Лучше машины не бывает.
– То есть твоей даме не нравится «хаммер»? Строгая. Это она сочла «хаммер» вульгарным?
– Мы пошли на компромисс, – сказал Толя. – Она предпочитает куцые, экологически чистые малолитражки для маленьких людей, я говорю, что это невозможно, что я просто не помещусь в такой тазик, а она говорит, что и на таком чудовище ездить мне не позволит. И вот я поставил своего красавца «хаммера» в гараж. – Он поглядел на «эскалейд». – Ладно, я все равно загрязняю окружающую среду, расстреляйте меня.
Толя улыбнулся, но его широченная физиономия была напряжена, а глаза бегали, словно он хотел разглядеть что-то или кого-то у меня за спиной.
Он был встревожен. Я решил не пытать его о Сиде, не сейчас.
– Артем, у тебя не найдется для меня минутка? – спросил Толя по-русски.
Он нервничал, был неуверен, сам на себя не похож.
– Конечно. Разумеется, найдется. Я в резерве, но пока мне не позвонят – я свободен. Так в чем дело? Какие проблемы?
Он пожал плечами.
– Говори уж.
– Пойдем. – Он положил мне на плечо свою лапищу, и мы направились к реке. – Посмотри, Артемий. Посмотри наверх.
– Что это?
