Солнце опускалось и слепило сквозь деревья, а желтая грунтовка плавно петляла. “Знаешь, – сказала Лаура как бы в продолжение разговора, – я где-то читала, что у бабочек нет типического вида, только формы. За тип взяли первый пойманный экземпляр, разновидностей которого потом оказалось тысячи. То же самое и с человеком. Нет никакого одного типа. Мы разные, мы…” В этот момент Д. перестал слышать машину и увидел овраг с упавшей елью, которые летели прямо на них. Лаура больше не управляла машиной, за руль она только держалась. Он схватил и вывернул руль. Колеса снова сцепились с дорогой, застучали камни. Машину развернуло, и теперь лес полетел на них в зеркале заднего вида. Потом лес остановился, и машина встала тоже. В тишине было слышно, как что-то жужжит в моторе. Д. снял ее руки с руля и взял в ладони. Губы Лауры мелко подрагивали, а глаза потемнели. Она медленно повалилась в колени, и Д. гладил ее, пока не перестала подрагивать словно жившая отдельной жизнью худая лопатка.
Жизнь выбрала другое русло, и чья-то неуставшая рука набросала на чистый лист новый пейзаж. Деревенька, улица, слева на горке храм в таких же, как на озере, кирпичных кокошниках. Над лиловым, из пластика, забором повисла сирень. Впереди не то площадь, не то поляна. Деревянный прилавок под тентом, и видно как худая продавщица с толстым носом поправляет косынку на розовой шее и улыбается. А другие косынки висят на проволоке, и ценники.
“Зеркальце для гаданий на суженого, – запела баба в сторону новоприбывших, – магнитики на холодильник берем, вечный карандаш из пихты…”
Баба взяла карандаш и накрутила на листе бумаге несколько мелких завитков.
“Купите, молодой человек, платок невесте”.
Д. выбрал подставку для чайника и платок. Он догнал Лауру у храма. “Вход на колокольню – 50 р.”, было нацарапано на коробке “вечным” карандашом из пихты. Д. сунул в прорезь бумажку и протянул Лауре платок. После колокольни они спустились к источнику.
Первой переоделась Лаура и теперь читала памятную надпись: про патриарха такого-то, освятившего исток Волги в году таком-то. Когда переоделся Д., с холма принялась размахивать руками та самая баба.
Д. показал знаками, что им ничего не нужно.
“Ведро за часовней!” – донеслось до него.
Они переглянулись.
“Хорошо!”
Он сел на доски и соскользнул в воду. Когда вода дошла до подбородка, Д. почувствовал ногами дно. Это был жидкий ил, и ноги медленно тонули в нем. Д. взялся за бортик. “Давай”, – протянул Лауре руку. Ее узкое тело почти без плеска вошло в воду. Она хотела что-то сказать, но от неожиданности обхватила Д. за шею. Он почувствовал ее тело вместе с листьями и щепками, которые плавали между ними. Мокрые пряди волос были похожи на восточный алфавит.
То, что Д. успел посмотреть на Форуме, не имело ничего общего с театром, который он знал и думал, что любит – с театром, куда он провалился в юности и где встретил актрису, ставшую его женой. Эти новые режиссеры вряд ли
Квартира Даниелы была на последнем этаже. Окна трех комнат, расположенных анфиладой, смотрели на кирпичную стену, а окно в ванной – во двор, где в окружении велосипедов стояла посеревшая от времени скульптура нимфы или богини. Стена и особенно карниз соседнего дома находились так близко, что Саша и раньше представлял, как перепрыгнет через переулок на крышу. Он мог бы забраться под купол, чей барабан виднелся, если высунуть голову. Он даже слышал хруст черепицы.
Когда-то в этой вытянутой и темной, похожей на вагон поезда, квартире они провели с женой медовый месяц. Они метались между улицей, где задыхался римский август, и спальней, которую до озноба выхолаживал старый кондиционер. Когда Даниела только вернулась из Москвы в Рим, на лето они с отцом уезжали на море. Тогда-то в Рим приезжали они, а потом догоняли их. Побережье на юге было плоским и скучным, и через несколько дней Саша возвращался в Рим под предлогом “работать”. Хотя почему же “под предлогом”? Он закончил здесь книгу – вот за этим столом, покрытым огромным куском стекла, под которым среди счетов и программок сохранились, наверное, и его бумажки.
