— Допустим, заберут меня в армию, — увлеченно развивал тему подросток, — обреют наголо, засунут в сапоги и пошлют в какую-нибудь Чечню… Зачем мне это надо?
— Родину тоже кто-то должен защищать, — сдерживаясь, заметил майор.
— Родину или нефтяную трубу? — явно с чужих слов переспросил пацан. — На это и без меня дураков хватит!
Майор открыл рот, чтобы объяснить ему, что нефть — это стратегическое сырье, без которого любой родине кердык, и что дураки в армии нужны столько же, сколько и в любом другом месте, но с заднего сиденья раздался знакомый голос:
— Да ладно тебе, командир. Нашел с кем спорить! Он же сам не знает, что плетет, а ты с ним, как с равным. Отдай пацану бабки, и пусть катится на все четыре стороны. А то его друзья решат, что ты с ним, того… дружишь организмами.
«Товарищ Сухов», как обычно, говорил дело. Майор свернул направо, замыкая круг, и через две минуты остановил машину на том же месте, с которого недавно тронулся.
— Держи, — сказал он, протягивая непатриотичному шкету обещанную сотню.
— Вы на меня не обижайтесь, — неожиданно сказал тот, засовывая деньги в кармашек шортов и вытаскивая из-под ног скейтборд. — Просто я, когда начинаю с кем-нибудь спорить, не могу остановиться, пока не переспорю. Меня за это везде ругают — и дома, и в школе, и во дворе даже… А на самом деле ведь есть же люди, которым нравится служить в армии. Вот пускай они и служат. Наукой тоже кто-то должен заниматься, правда же? И музыку кто-то должен сочинять. В том числе и строевые песни.
— М-да, — промямлил Твердохлебов, обезоруженный не столько аргументами подростка, сколько его доверительным, извиняющимся тоном. — Ну, будь здоров. Ты меня сегодня здорово выручил, спасибо. А говоришь, не боец, — добавил он, не удержавшись. — Да по тебе десант плачет!
— Я подумаю, — с улыбкой сказал пацан. — Удачи вам! Не попадитесь, а то плохо вам будет.
Выполнив одно из двух данных в этот день обещаний, майор решил, что настало самое время перекусить. Второе обещание, данное Скороходу, выполнить было сложнее, да и забывать о том, что основа любого мероприятия — сытый желудок, тоже не следовало.
Поскольку отданная пареньку стодолларовая бумажка была последней из тех, что Сипатый оставил для Ивана Алексеевича в машине, ресторан отпадал. Оставшейся в бумажнике мелочи могло хватить разве что на обед в дешевой рабочей столовке да еще, пожалуй, литров на двадцать бензина, после чего Иван Алексеевич снова оказывался на мели. С учетом того, что находилось в изъятой у Скорохода тощенькой папочке, это выглядело просто смешно.
Майор уже успел ознакомиться с содержимым папки, и то, что он там обнаружил, поставило его в тупик. Едва откинув клапан, он увидел крупно отпечатанное на отличной, покрытой затейливым узором мелованной бумаге слово «ВЕКСЕЛЬ». Ниже значилась сумма, на которую было выдано долговое обязательство. Сумма эта равнялась двумстам тысячам долларов; пересчитав бумажки, которые, как и денежные знаки одного достоинства, разнились только серийными номерами, Иван Алексеевич произвел нехитрую операцию умножения и получил ошеломляющий итог: два миллиона долларов.
При всей своей отсталости от жизни майор Твердохлебов в общих чертах представлял себе, что такое вексель. Это были те же деньги, только в более компактной, удобной для транспортировки больших сумм форме. Увы, для того, чтобы купить в магазине продуктов, бутылку водки или, скажем, штаны, данная разновидность твердой валюты не годилась, а первая же попытка сунуться с одной из этих бумажек в банк и обменять ее на наличные деньги неизбежно кончилась бы для Ивана Алексеевича задержанием, арестом и судом.
Но в самый первый момент, едва обнаружив, что вдруг заделался миллионером, Твердохлебов подумал о другом. Эта находка неопровержимо доказывала, что он ошибся в Сипатом. С того самого момента, как Иван Алексеевич начал анализировать мотивы поведения телефонного анонима, он двигался не в том направлении. Начав учиться жить по-новому и иначе смотреть на мир, он совершил ту же ошибку, что и раньше: видел только то, что хотел или ожидал увидеть, и не видел того, что лежало буквально у него перед носом. Решив для себя, что Сипатый — сволочь, которая все время норовит загрести жар чужими руками, он, может быть, и не ошибся, поскольку привык судить о людях по их поступкам и редко давал маху в оценках подобного рода. В чем он ошибся, так это в том, с какой целью Сипатый проводил руками Твердохлебова свои дерзкие налеты. Иван Алексеевич думал, что главной его целью являются деньги. Но как тогда расценивать его приказ сжечь папку, в которой, как выяснилось теперь, лежала огромная сумма?!
Стоя в короткой очереди на раздачу в столовой, Иван Алексеевич снова попытался трезво обдумать проблему. Пресловутая папка лежала у него за пазухой, кололась твердыми уголками и неприятно липла к вспотевшей коже. Теперь он уже начал сомневаться в том, что захваченные во время первого налета деньги прикарманил Сипатый. Собственно, сомневаться тут было нечего, стоило только подробно все припомнить и непредвзято оценить события.
