– Понимаешь, Николай, – мягко говорил Светлов, – я работаю в милиции уже семнадцать лет. За это время лично взял пятьсот три преступника. Из них 84 убийцы. Часть из них уже отсидели срок и опять на свободе. Как, по-твоему, почему они меня не ликвидировали? Все-таки 16 уголовников погибли от моей пули, а у них есть друзья, шайки, воровской закон мести…
Он посмотрел Бакланову в глаза, тот пожал плечами, не зная, куда Светлов клонит.
– Я тебе скажу. Потому что весь профессиональный уголовный мир знает, что мой убийца переживет меня ровно на 24 часа. Или меньше. Почему? Потому что у меня в загашнике есть несколько старых дел, которые считаются нераскрытыми. Преступники давно «завязали», работают, имеют вот таких Васек, как у тебя, и очень не хотят опять за решетку. Но это бывшие «паханы», их слово в уголовном мире – закон. И они хорошо знают, что если мне или моим близким упадет на голову кирпич, то их старые дела завтра будут на столе у прокурора. И каждый получит высшую меру – срок давности еще не вышел. Теперь ты понимаешь, куда я клоню?
– Но это должностное преступление, – сказал Бакланов. – Ты скрываешь преступников от закона…
– Николай, тебе ли говорить о должностных преступлениях? – усмехнулся Светлов и шевельнул своей раненой рукой: – Я эти должностные преступления искупаю своей кровью. Кроме того, они уже отсидели свое по другим делам и сейчас честно работают. Зачем их сажать еще раз? Так вот, я хочу тебе сказать: сегодня я расширил этот контракт. Если что-то случится со мной, с Шамраевым, с Пшеничным или еще с кем-нибудь из нашей бригады – неважно, кто бросит нам кирпич на голову, – ты, Краснов и Маленина проживете после этого ровно 24 часа, не больше. – И Светлов повернулся в сторону спальни, откуда были слышны голоса жены Бакланова и его сына. – А у тебя хороший, веселый мальчик…
За окном над станцией метро «Проспект Вернадского» горела большая красная неоновая буква «М» – точно такая же, как у станции метро «Маяковская». И шел крупный снег.
