В книге А. Абдуллина три повести: «Не забывай меня, солнце», «Красная роса» и «Белое молоко». Герои повестей — комсомольцы разных поколений: поэт-комсомолец тридцатых годов Сергей Чекмарев, известный герой партизанского движения в Чехословакии Даян Мурзин, животновод Кильдебай. Повести написаны на документальной основе. Рассказ о героях, взятых из разных десятилетий, от годов тридцатых до шестидесятых, позволил автору показать преемственность поколений в лучших чертах советского характера.
Каждый год, как только наступала весна, мы, деревенские мальчишки, бежали на курган в полуверсте от нашего аула. Там цвели первые подснежники. Там мы встречались с весной.
Однажды на южном склоне кургана мое детское внимание привлек небольшой позеленевший камень. На нем чьей-то рукой были нацарапаны слова: «Здесь похоронен…» Дальше нельзя было разобрать — камень ушел в землю, и его разъедала вода.
Помню, я спросил у матери: «Что это был за человек?» Она сказала, что это был русский джигит, работал у нас в совхозе, и говорили, будто слагал стихи, а погиб он во время паводка, еще до войны.
На второй, а может, на третий год войны к нам пришла буйная весна — река вышла из берегов и затопила все окрестности.
Как только она утихомирилась и вода сошла, мы, как всегда, побежали на курган за цветами.
Я хотел увидеть тот камень, но его не было: река обрушила берег и вместе с ним унесла и могилу…
«Вот судьба… — подумал я грустно. — Жил человек, наверное, любил, радовался, страдал. Где все это теперь? Река унесла последнее…»
Шли годы. Взрослые старели, мы взрослели. Я учился уже в большом городе. И как-то, по возвращении в родной аул, сидя на кургане, куда мы прибегали в детстве, я вспомнил, подумал о той судьбе. Что это был за человек, который, как говорила мать, слагал стихи?
Так из того, что видел и слышал, о чем думал, за что болел, сложилась эта повесть.
И вот он остался один и усталым взглядом скользнул по чужой, полупустой избе с тремя маленькими оконцами, низким темным потолком, непокрытым столом, небеленой печью и убогой железной койкой на тоненьких ножках…
«Приехал. Больше ехать некуда», — вздохнул он, расстегнул пальто и, как путник, остановившийся только передохнуть, подсел к окну и стал всматриваться в надвигающиеся сумерки.
Невдалеке на пустыре — подобие деревенской площади — высилась старая почерневшая мечеть; ему казалось, будто она неживыми окнами глядит в свое далекое прошлое.
За мечетью тянулась улица с вросшими в землю домами. Изборожденная проталинами степь и конусообразные молчаливо-угрюмые курганы вызывали тоскливую мысль, что все в мире бренно.
«Жалкая мысль», — подумал он.
Все, на чем бы он сейчас ни останавливал взгляд, вызывало ощущение оцепенелости. Казалось, то, что происходит здесь сегодня, не отличается от того, что было вчера, а завтра опять повторится это же самое…
На небе клубились слоистые тучи. Под ними бесшумно пронеслась стая запоздалых галок.
Мимо окна протрусил всадник.
Мелькнула вдалеке чья-то фигура.
И вновь — тишина. Его пронзило неожиданно ясное ощущение одиночества. Он почувствовал, как перехватило дыхание и к горлу подкатился комок.
— Надо с кем-то повидаться, поговорить — с кем угодно, только не быть одному! — прошептал он, быстро поднялся и вышел во двор.
Между тем тучи надвинулись и повисли, грозя вот-вот обрушиться на землю. «Была бы хоть Ягда — не было бы такой тоски», — едва успел он подумать, как синим пламенем вспыхнули тучи и робко, нерешительно загремел гром. А потом все кругом заблестело, небо разорвалось с оглушительным треском. И посыпались крупные капли.
Они погнали его обратно в дом.
За окном шумно хлынул обложной дождь, и сразу потемнело. Он скинул задубевшие сапоги, разделся и улегся на койку.
А дождь шумел по крыше, плескался, стучал в окна. Вскоре он застучал по полу: крыша и потолок недолго сдерживали ливневый натиск.
Капли перестукивались по углам и еще больше нагнетали в нем чувство затерянности, одинокости.
Память из недосягаемой теперь дали стала воскрешать образы, лица, видения… Он лежал здесь, но всеми своими помыслами продолжал оставаться там, в Москве. И потому, что здесь у него пока еще не было другой, новой жизни, вчерашнее, в котором он жил и которое еще не стало воспоминанием, с удивительной ясностью и отчетливостью вновь обступило его.
Память вернула его к поэтическому вечеру. К тому вечеру, где он первый раз был не один, а вместе с ней.
Будто сейчас, он видел зал Политехнического музея, заполненный молодежью.
Она, в шелковом красном платье, с голубой лентой в косичках, смотрит на сцену. А он смотрит больше на нее, чем на сцену. По правде сказать, даже все время на нее. А на сцену только иногда, для приличия.
Иногда она слегка дотрагивалась до его локтя. И он замирал, умиротворенный этой близостью.
Только один раз, как ему показалось, отдалилась она от него. Это когда на сцену вышел Луговской и — стройный, широкоплечий, с углубленно-сумрачным взглядом — читал свои стихи. Она слушала его не только одобрительно — восторженно.
Когда поэт ушел, она сидела притихшая, будто думала о чем-то своем…
С вечера они вышли, держась за руки.
Пошли по Тверской, свернули на бульвар. А потом сели на скамейку.
— Ах, даже голова закружилась! — сказала она, откинувшись назад. — Сколько на мою бедную голову стихов обрушилось! И Кирсанов, и Уткин, и Светлов…
— А знаешь, кто мне сегодня на вечере больше всех понравился?
— Знаю.
— Кто?
— Луговской.
— Правда…
Он вздохнул:
— Едва ты увидела Луговского, я оказался от тебя за сотню верст…
