Платонида выделялась среди всех сестер — стройная, как… ну конечно же как тополь, а круглолицая и румяная, как… сравним с осенним яблочком. Поэтому не было такого ухажерского глаза, который бы не прикипал к ней. Но взаимностью пользовался только Софрон Чалапко. Любовь у них была такая, как у Джульетты с Ромео, а может быть, и еще крепче, поэтому на нее никто и не зарился, парни хоть и тяжело вздыхали, но обходили Вовкивну третьей дорогой, не хотели нарываться на неприятность.
Пришлось разлучиться Софрону с Платонидой. Старый Чалапко рыдал, проливал слезы, сочувствуя сыну, разрывалось его сердце, когда слушал мольбы Софрона, не мог смотреть, как его единственное дитя ползало у него в ногах и просило, умоляло подарить счастье. Он бы и подарил, он бы и не обидел любимого и единственного наследника, если бы не старый Вовк. С тем сам черт каши не варил. Надо было давать за дочерьми приданое, а он как взял себе правило, так уперся в одно — никакого приданого за такими дочерьми, так и не отступал ни на шаг. Не девушки, а золото, ни красотой, ни трудолюбием, ни здоровьем ни одной принцессе не уступят, а за них еще и приплачивать? Да не дождется тот плюгавец, который разинет рот на достатки Вовка, лишь бы взять себе жену из Тарасова двора! У него их двенадцать, если за каждой дать приданое — с сумой иди на старости!
Разобрали девчат и без приданого, порода особая…
Пошла вскоре Платонида за того, кто взял без приданого, а Софрон не скоро женился на другой. Только и счастья им выпало, что стали кумовьями: позвал покойный муж Платониды — то ли по доброте своей, то ли по глупости, то ли под нажимом жены, а может быть, и нарочно, чтобы хотя бы таким образом отомстить сопернику, — Софрона Чалапко окрестить свою единственную дочь Домку…
Время изменило их обоих. Софрон за богатством не гонялся, но и своего не выпускал из рук, был более осмотрителен, чем его отец, поэтому как-то незаметно и умело избежал отцовского наследства, в революцию заработала мельница Чалапко на общину, хозяин не пожелал остаться при ней даже мельником, устроился на неприметную, зато государственную службу да так всю жизнь и прослужил по разным конторам. Агентом районной системы страхования дослужился Софрон Чалапко до желанной пенсии. На этой должности выработал агент и нормы поведения, и даже внешность. Одевался недорого, но всегда опрятно, имел при себе часы с золоченой цепочкой, из верхнего карманчика белел уголок платочка, старенькие хромовые ботиночки чистились ежедневно и блестели, как новенькие. Отрастил небольшую округлую бородку, седеющие волосы всегда были старательно причесаны и спрятаны под соломенной шляпой. Одним словом, очень интеллигентно выглядел Софрон Прокопович Чалапко, и именно эта интеллигентность, вкрадчивый доброжелательный голос и фанатичная влюбленность в дело дали возможность ему отлично исполнять свои обязанности, финансисты района даже шутили, что Чалапко перестраховал в районе все имущество, которое когда-либо у кого-либо было, есть и еще будет…
Каждая встреча кума с кумой и по сегодняшний день была для обоих радостью. Еще издали завидев куму, Софрон снимал шляпу, сиял такой улыбкой, что его продолговатое лицо округлялось, а рот растягивался до ушей.
Но вот на этот раз кума Чалапко была необычайно удивлена и встревожена: ее кум бежит куда-то, как заведенный, шлепает, как незрячий, и даже куму свою не замечает.
— Эгей, кум! — крикнула Платонида, остановившись под липой.
Ярчучка, которая недолюбливала Чалапко, — а кого она вообще любила? — неспешно пошла дальше, повела и дочь, так как имела в виду свое. Знала о сложных — и трудно определить: похвальных или греховных? — отношениях между сестрой и страховым агентом Чалапко, поэтому не мешала — пусть перекинутся словом, а тем временем надумала поговорить со своенравной дочерью, поучить, предостеречь…
Чалапко как бежал, так и споткнулся, словно пробудился после нехорошего сна, поднял голову, оглянулся и, узрев куму, направился к ней через улицу.
— Здравствуйте, кумушка, челом вам, Тарасовна, — он держал в левой руке шляпу, а правую уже тянул навстречу, уже и губы сложил для поцелуя — он был едва ли не единственным в Калинове, кто целовал женщинам руки, и то, видимо, потому прикладывался к каждой женской руке, чтобы иметь доступ к руке кумушки.
Даже эхо пошло по улице от поцелуя, а Ярчучка оглянулась и недовольно сплюнула в сторону — то ли от зависти, то ли от отвращения. Чалапко ничего не заметил, бубнил:
— Сама судьба мне вас послала, Платонида Тарасовна, сама судьба. Бегу, как ненормальный, будто отравы хватил или белены объелся…
Платонида и в самом деле никогда не видела Чалапко таким растерянным. Молчала, только вопросительно смотрела, поощряла к исповеди.
— Ой, кумушка, голубка, сам не пойму, что творится со мной, на каком свете живу и как мне быть. Пропал я, кумушка, ой, пропал…
— Да что же случилось, Софрон Прокопович?! — не на шутку встревожилась Платонида.
Софрон Прокопович вытер платком вспотевший лоб, протер за воротником, замигал глазами, зашмыгал носом.
