Довольно скоро она перестала пытаться. В самом деле, голуби портят посевы, а какой вред принесет улыбка?
Так что она позволила ей сидеть там. Почувствовала себя хорошо.
— Много сочувствия, — сказала она, когда они поговорили почти с каждым, и солнце опустилось в позолоченное серебро перед ними, зажглись первые факелы, чтобы Сообщество могло проехать еще милю перед разбитием лагеря. — Много сочувствия, но мало помощи.
— Думаю, сочувствие это уже что-то, — сказал Ламб. Она ждала большего, но он лишь сидел, сгорбившись и качаясь в такт медленно бредущей лошади.
— В целом они вроде ничего. — Она болтала только чтобы заполнить пустоту, и чувствовала досаду оттого, что ей это надо. — Не знаю, как они справятся, если придут духи, и все обернется скверно, но они вроде нормальные.
— Думаю, никогда не знаешь, как люди справятся, если все обернется скверно.
Она взглянула на него.
— Тут ты чертовски прав.
Он на мгновение поймал ее взгляд, потом виновато отвернулся. Она открыла рот, но прежде чем смогла что-то сказать, сильный голос Свита отозвался в сумерках, призывая остановиться до наступления дня.
Темпл закрутился на седле, сердце внезапно застучало…
И он ничего не увидел, кроме лунного света сквозь ветки. Было так темно, что и его он едва видел. Возможно, он услышал шелест веток от ветра, или кролика за его безобидными ночными делами в кустах, или смертоносных диких духов, которые вымазаны кровью невинных зарезанных и помешаны на сдирании с них кожи и ношении их лиц в качестве шляп.
Он съежился, когда подул очередной легкий порыв ветра, потряс сосны и пронзил его до костей. Компания Милосердной Руки держала его в своих мерзких объятьях так долго, что он стал воспринимать физическую безопасность, которую она обеспечивала, всецело как должное. Теперь он остро ощущал ее утрату. Есть много вещей в жизни, которые не ценишь, пока высокомерно не отбросишь прочь. Как хорошее пальто. Или очень маленький нож. Или несколько закаленных убийц и страдающий старческими болезнями любезный негодяй.
В первый день он ехал быстро и боялся лишь, что они его поймают. Потом, когда второй рассвет встретил его холодной и бескрайней пустотой, уже боялся, что не поймают. На третье утро он чувствовал глубокую обиду от мысли, что они, возможно, даже не пытались. Бегство от Компании, без направления и экипировки, в ненанесенные на карты пустоши, казался все менее и менее легким путем к чему угодно.
Темпл сыграл много ролей за свои тридцать лет несчастной жизни. Был попрошайкой, вором, неверующим священником-практикантом, неумелым хирургом, отвратительным мясником, криворуким плотником. Недолго был любящим мужем и еще меньше слепо любящим отцом, став сразу вслед за этим несчастным плакальщиком, горьким пьяницей, самонадеянным мошенником, заключенным Инквизиции, а затем их информатором, переводчиком, счетоводом и юристом. Сотрудничал со всеми разновидностями неверных сторон, был соучастником массовых убийств, конечно, и, совсем недавно и пагубно, — человеком совести. Но неотесанный бездомный еще не появлялся в списке.
У Темпла даже не было ничего, чтобы развести костер. А если б и было, все равно не было знаний, как это сделать. Все равно ему нечего было готовить. И сейчас он был потерян, во всех смыслах этого слова. Позывы голода, холод и страх быстро стали его безмерно беспокоить, сильнее, чем когда-либо немощные уколы совести. Наверное, ему следовало думать тщательнее, прежде чем бежать, но побег и тщательное обдумывание, как вода и масло, весьма трудно смешиваются. Он винил Коску. Он винил Лорсена. Он винил Джубаира, и Шила, и Сафина. Он винил каждого доступного ублюдка, за исключением, конечно, того, кого на самом деле следовало винить, того, кто сидел в его седле, и мерз, голодал, и терялся все больше с каждым неприятным моментом.
— Дерьмо! — прорычал он в пустоту.
Его лошадь остановилась, покрутила ушами и побрела дальше. Она становилась покорной и невосприимчивой к его вспышкам. Темпл уставился сквозь изогнутые ветки, луна бросала отблески через быстро движущиеся полосы облаков.
— Бог? — пробормотал он, слишком отчаявшись, чтобы чувствовать себя глупо. — Ты меня слышишь? — Нет ответа, разумеется. Бог не отвечает, особенно таким как он. — Я знаю, я не был самым лучшим человеком. И в частности даже хорошим… — Он вздрогнул. Согласившись с тем, что Он — там, и все знает, и все видит и так далее, следует, наверное, согласиться с тем, что нет смысла приукрашивать для Него правду.
— Хорошо, я довольно жалок, но… далеко не худший? — Самодовольное бахвальство. Какая надпись на могильном камне получится. Конечно, если будет, кому ее вырезать, когда он помрет в одиночестве и сгниет на просторе.
— Хотя уверен, я могу стать лучше, если бы ты просто мог найти способ дать мне… еще один шанс? — Лесть, лесть… — Лишь… еще один?
Ответа нет, но очередной леденящий порыв ветра наполнил деревья шепотом. Если был Бог, Он был молчаливым ублюдком, и…
Темпл уловил слабый дрожащий оранжевый отблеск сквозь деревья.
