Папа Ринг беспокойно теребил кольцо в ухе — старая привычка еще с тех дней, когда он был бандитом в Бэдленде[20]; его нервозность усиливалась по мере того, как усиливался шум. Он играл с множеством рук, катал множество костей, крутил множество колес, и возможно шансы были на его стороне, но никогда ставки не были выше. Он размышлял, нервничает ли она, Мэр. Не было знаков этого, она стояла одна на балконе, прямая, как стрела, со светом перед ней, и эта ее упрямая гордость была видна даже на расстоянии. Но она должна была быть напугана. Должна.
В конце концов, как часто они стояли здесь, глядя через разделительную линию, планируя низвержение друг друга, любыми средствами, честными или грязными; число людей, которым они платили, удваивалось и удваивалось; ставки все росли. Сотня убийств, уловок, маневров и паутин мелких альянсов, сломанных и перезаключенных, и все пришло к этому.
Он скользнул в любимую колею мыслей — что он сделает с Мэром, когда победит. Повесить ее в назидание? Провести ее, голую и побитую, через город как свинью? Оставить ее в качестве шлюхи? Как кого угодно? Но он знал, что все это иллюзии. Он дал слово, что она уйдет, и он его сдержит. Возможно, народ на стороне улицы Мэра принимает его за низкого ублюдка, и возможно они правы, но всю свою жизнь он держал свое слово.
Оно может принести к трудностям, твое слово. Может загнать в места, где не хочешь быть, может задать загадки там, где не легко выбрать правильный путь. Но это не о том, что просто, это о том, что правильно. Слишком многие всегда делают то, что легче, к сожалению.
Грега Кантлисс, например.
Папа Ринг кисло посмотрел вбок. Тот был здесь, как всегда опоздав на три дня, неуклюже двигался по балкону Ринга, словно в нем совсем не было духу, ковыряя щепкой в зубах. Несмотря на новый костюм, он выглядел больным и старым, на его лице были свежие царапины, и от него несвеже воняло. Некоторые быстро истощаются. Но он принес то, что был должен, плюс неплохо сверху за покровительство. Вот почему он все еще дышал. В конце концов, Ринг дал свое слово.
Бойцы уже выходили под аккомпанемент накаливания настроения народа. Большая бритая голова Голдена качалась поверх толпы; группа людей Ринга вокруг него расчищала дорогу, они двигались к театру; старые камни были подсвечены оранжевым в гаснущем свете. Ринг не упомянул Голдену о женщине. Возможно он кудесник в работе с кулаками, но у этого человека плохая привычка расстраиваться. Так что Ринг лишь сказал ему оставить старика в живых, если будет шанс, и подумать о том, чтобы сдержать это обещание. Мужчина должен держать слово, но в этом должна быть гибкость, или ничего не будет сделано.
Теперь он видел Ламба, спускающегося по ступенькам дома Мэра между древними колоннами, и вокруг него была группа головорезов. Ринг снова потер ухо. Он беспокоился, что Северянин был из тех ублюдков, которым нельзя доверить сделать что-то разумное. Настоящий джокер, и Папа Ринг хотел знать, что в колоде. Особенно, когда ставки так высоки.
— Мне не нравится этот старый ублюдок, — сказал Кантлисс.
Папа Ринг нахмурился, глядя на него. — Знаешь что? Мне тоже.
— Уверен, что Голден с ним справится?
— Голден справится с любым, разве нет?
— Наверно. Хотя грустновато он выглядит для победителя.
Ринг мог обойтись без ворчания этого дурака о его волнениях. — Вот почему я заставил тебя украсть женщину, не так ли? На всякий случай.
Кантлисс потер покрытую щетиной челюсть.
— Все равно выглядит как чертовский риск.
— На который мне не пришлось бы идти, если б тебе не приспичило красть этих детей и продавать их дикарям.
Голова Кантлисса дернулась от удивления.
— Я могу сложить два и два, — прорычал Ринг, и почувствовал дрожь, словно он был грязным и не мог это отмыть. — Как низко человек может пасть? Продажа детей?
Кантлисс выглядел глубоко раненным.
— Это так охуенно нечестно! Ты просто сказал достать денег к зиме, или я буду трупом. Ты не интересовался источником. Хочешь отдать деньги назад и отмазаться от их происхождения?
Ринг смотрел на старую коробку на столе, думал о ярком золоте внутри, и хмурился в сторону улицы. Он не был бы там, где сейчас, возвращая деньги назад.
— И не думал. — Кантлисс тряхнул головой, будто кража детей была прекрасной бизнес-схемой, за которую он заслуживал более теплых поздравлений. — Откуда я мог знать, что этот старый ублюдок проберется через длинную траву?
— Потому что, — сказал Ринг, говоря очень медленно и холодно, — тебе следовало уже выучить, что когда делаешь
Кантлисс пошевелил челюстью, пробормотав: «Так охуенно нечестно», и Рингу пришлось задуматься, когда он последний раз бил человека по лицу. Ему очень, очень хотелось. Но он знал, что это ничего не решит. Вот почему он прекратил это делать, и стал платить другим людям за то, чтобы они это делали для него.
