— Кто ты? — взревел он; кулаки болели, словно он бил дерево. Ламб выдал улыбку, похожую на открытую могилу, вынул красный язык, и размазал кровь с него по щеке длинными полосами. Он поднял левую руку и нежно расправил, глядя на Голдена; его глаза, как две черные ямы с углем, были широко раскрыты, и из них лились слезы; и ими он смотрел через прореху, где должен быть средний палец.
Толпа погрузилась в зловещую тишину, и сомнения Голдена превратились в засасывающий ужас, потому что он, наконец, узнал имя старика.
— Черт возьми, — прошептал он, — этого не может быть.
Но он знал, что это так. Каким бы быстрым, сильным, ужасным ты себя не сделал, всегда найдется кто-то быстрее, сильнее, ужаснее; и чем больше дерешься, тем быстрее его встретишь. Никто не ускользает от Великого Уравнителя вечно, и теперь Глама Голден почувствовал, что пот на нем стал холодным, и огонь внутри погас, оставив только пепел.
И он знал, что это на самом деле будет его последний бой.
— Так охуенно нечестно, — бормотал Кантлисс про себя.
Все эти усилия, потраченные на то, чтобы дотащить этих хнычущих надоед через Далекую Страну, весь риск, чтобы привести их к Людям Дракона, каждая отплаченная монета, и еще сверху, и что в благодарность? Лишь бесконечное нытье Папы Ринга и кроме того очередное дерьмовое задание. Как бы тяжело он ни работал, все никогда не шло, как он хотел.
— Нельзя просто, чтоб все по-честному, — бросил он в никуда, и от этих слов его лицо заболело; он осторожно потрогал царапины, и от этого заболела рука, и он горько подумал о тупоголовой глупости женщин.
— После всего, что я сделал для этой шлюхи…
Этот идиот Варп притворялся что читает, когда Кантлисс зашел за угол.
— Вставай идиот! — Женщина все еще была в клетке, все еще связанная и беспомощная, но она наблюдала за ним так, что разозлила его еще больше; спокойная и твердая, словно у нее на уме что-то кроме страха. Словно у нее был план, и он был его частью. — На что, по-твоему, ты уставилась, сука? — бросил он.
Она сказала чисто и холодно: — На ебаного труса.
Он замер, моргая, с трудом поначалу веря. Даже эта тощая штучка презирает его? Даже она, которая должна хныкать о пощаде? Если не можешь добиться уважения женщины, связав ее и избив, как, блядь, ты его получишь?
— Чего? — прошептал он, холодея.
Она наклонилась вперед, не отводя насмешливых глаз, скривила губу, прижала язык к щели между зубами и с толчком головы плюнула через всю клетку и через прутья, попав прямо на новую рубашку Кантлисса.
— Пизда трусливая, — сказала она.
Одно дело выслушивать Папу Ринга. Это было другое. — Открой эту клетку! — проворчал он, задыхаясь от ярости.
— Щас. — Варп возился с его кольцом ключей, пытаясь найти нужный. Там их было только три. Кантлисс вырвал его из его руки, воткнул ключ в замок и отпер ворота, край стукнул о стену, и лязгнул об нее.
— Я преподам тебе охуенный урок! — крикнул он, но женщина наблюдала за ним спокойно, зубы обнажены и дыхание такое тяжелое, что он мог видеть пятна слюны на ее губах. Он схватил ее за шиворот, наполовину поднял; швы начали рваться, и он сжал другой рукой ее челюсть, сокрушая пальцами ее рот, словно хотел снять мякоть с лица, и…
Мука пронзила его бедро, и он взвизгнул. Еще удар, и его нога обмякла, так что он доковылял до стены.
— Чего ты… — сказал Варп, Кантлисс услышал драку и ворчание, и повернулся, лишь стоя на ногах из-за боли прямо в паху.
Варп был напротив клетки, лицо изображало глупое удивление, женщина держала его одной рукой и била в живот другой. С каждым ударом она фыркала со слюной и он, покосившись, булькал; и Кантлисс увидел, что у нее есть нож, полосы крови проливались с него и забрызгивали пол, когда она его ударяла. Кантлисс понял, что она и его ударила, и захныкал, возмущенный болью и несправедливостью этого, сделал один прыгающий шаг и бросил себя на нее, поймал ее за спину и они упали через дверь клетки и обрушились на грязный пол снаружи; нож откатился.
Она была скользкая как форель, выскользнула наверх и дважды сильно его ударила в рот, стукнув головой об пол, прежде чем он понял, где он. Она бросилась за ножом, но он поймал ее за рубашку, подтащил обратно, рваная штука разорвалась наполовину, и они оба поползли по грязному полу к столу, ворча и плюясь. Она снова его ударила, но попала лишь по макушке черепа, а он вцепился в ее волосы и потащил голову вбок. Она завизжала и замолотила, но теперь он держал ее, и шлепнул ее череп о ножку стола, и еще раз, и она обмякла достаточно надолго, чтобы он мог затащить свой вес на нее, охая, когда использовал раненную ногу, всю влажную и теплую от текущей крови.
Он слышал ее дыхание, ухавшее в ее горле, когда они сплелись и вытянулись, и она встала на колени перед ним, но его вес был на ней, и наконец он зажал предплечьем ее шею и начал давить, перемещая тело и вытягиваясь, дотянулся пальцами, собирая их на ноже; он хихикнул, когда его рука сомкнулась на нем, потому что знал, что победил.
