Красная стрела. 85 лет легенде полностью

Каприччи Hvězda были красоты несказанной. Заколдованный фантастическими фигурами, я перебирался из зала в зал, и все новые сцены разворачивались надо мной – или передо мной, так как я уже сказал, что дух мой вознесся, вроде мне и голову не надо было закидывать, – и зал следовал за залом, их было невероятное множество, меня удивило, что такое множество залов влезло в небольшой, в общем-то, объем здания. Разверзлось пространственное чудо, своды и стены раздвинулись, и чреда фавнов, нимф и гиппокампов меня кружила в своей пляске, пока наконец я не понял, что просто хожу по кругу, так как залы, все странной неправильной формы, бегут вокруг основной, окон лишенной. Вилла-то сделана в форме шестиконечной звезды – подходя к вилле, я этого не сообразил, так как фронтально фасад выглядел заурядно, просто плоскость, – и строителям пришлось следовать за причудливостью плана, продиктовавшего необычность интерьера. Сюжеты я разгадать не мог, но гротески мне все время что-то повторяли на певучем и очень мудром языке о каких-то тайнах, и только бедность и тупость моего сознания мешали понять их речь. Похожее чувство я испытал ночью, в деревне: все было мертвенно тихо, но вдруг я услышал звук множества мелодичных голосов, очень быстро что-то между собой говоривших. Пораженный и даже испуганный, я стал осторожно к ним приближаться и оказался вблизи речки, скакавшей по мелким камешкам, – голоса обернулись журчанием воды, и только. Как только я отошел, голоса опять заговорили, певуче и таинственно. Это были голоса ундин, виллис, русалок, и туманное волшебство озерно-речной мифологии с ее Одеттами, Одиллиями, Жизелями и девой Февронией обрело плотское воплощение. В Hvězda я снова дев воды услышал.

Гротески были только в залах первого этажа, выше были обычные комнаты, в которых скучно рассказывалось о художнике Алеше; внизу же была развернута панорама битвы при Била хора. Заурядность музейного содержимого меня отрезвила, я подумал, что, может быть, гротески и не так уж хороши, просто во всем виноват гиппокамп – часть лимбической системы моего головного мозга, – формирующий мои эмоции и консолидирующий память, то есть обеспечивающий переход памяти кратковременной в память долговременную, и лишь неожиданность увиденного, подчеркнутая неприхотливостью фасада, вызвала вертиго Hvězda, в то время как все то же самое в Италии или даже в замке в Градчанах оставило бы равнодушным.

Я был не прав. Выйдя наружу, я снова оказался на широкой аллее, засаженной старыми ветлами. Потеплело, пошел мелкий снег, спускались сумерки, и аллея, ничуть не изменившись, преобразилась, превратившись в лес из прекрасной зимней сказки. На покатых, опущенных книзу широких ветвях старых деревьев сидели чешские вилы в шубках, и мне, как Гермионе в шекспировской пьесе, хотелось спросить их: “О чем это вы шепчетесь?” Праздный вопрос, потому что было ясно, вилы шептались о том, что рассказывал маленький Мамиллий, обреченный на скорую смерть от тоски: “Зиме подходит грустная. Я знаю одну, про ведьм и духов”.

Вторя Шекспиру, вилы продолжали: “Жил бедный человек вблизи кладбища. Я буду шепотом, совсем тихонько, чтобы сверчка не напугать – он спит”.

Было тихо, как будто всё боялось разбудить сверчка, никого не было, и вдали аллеи я увидел ярко-красную точку, быстро идущую женщину в красном пальто. Направляясь к выходу, она убегала от меня, я прибавил шагу, успел разглядеть черные блестящие волосы, волной лежащие на поднятом воротнике, но красная точка мгновенно исчезла за воротами сада, так что когда я из ворот выбежал, то не увидел ничего, кроме трамвайных путей, “билого” пустыря Белой горы и мелкой манки сыплющегося сверху снега. Обратно я поехал на трамвае.

Холода прошли, в начале марта очень смутно повеяло, как у нас в конце апреля, весной. Мне уже вскоре предстояло уезжать, и, в последний раз зайдя в Воянов сад, я увидел, что лед в бассейне фонтана растаял и красные рыбы снова тычутся в каменное дно своими тупыми губастыми рыльцами.

Помню, когда мы только начинали, у нас возник разговор о славе. Нас никто не знал, но мы хотели прорваться. И тогда Высоцкий сказал, что известность нужна, чтобы пускали в рестораны, а я возразила, что слава необходима актеру только для того, чтобы узнавали проводницы поездов.