Вечером шел из Рехавии дорогой на Газу, потом по Керен а-Иесод, к улице Зеева Жаботинского и Иемин Моше, где стоит мельница Монтефиоре, основавшего первый квартал вне стен Старого города, и где в небольшом отеле жил автор великого, уровня фолкнеровского “Медведя”, рассказа “На память обо мне”: Сол Беллоу несколько дней подряд открывал утром дверь комнаты и видел слева взгорье Яффских ворот, а справа вдали – тот склон, по которому теперь можно спуститься: мимо Музея Менахема Бегина и Шотландской церкви к Синематеке в Саду Вольфсона, чей почтовый адрес содержит слово “Геенном”. Так я и поступил, но прежде застыл на пешеходном мостике над дорогой на Хеврон. Я стоял и размышлял о том, что люди, проходящие мимо, наверное, не видят того, что вижу я, – иначе они бы замерли и долго не сходили бы с места, едва сдерживая дыхание. Позади закат все гуще окрашивал тлеющие тихим огнем камни Иерусалима. Впереди на востоке в сизой дымке светился изнутри город, рассыпанный по двум горам. Уже там и здесь блестели бриллиантовые и жемчужные огоньки. И за этими горами – за городом – не было ничего, кроме глубокого неба. Никогда прежде я не видел ничего подобного. Даже стоя на берегу моря или океана, никогда не испытывал я пронзающего мозжечок ощущения, что нахожусь на краю света. Сначала мне казалось, что там, за восточной частью города, в дали, затянутой пеленой и надвигающейся теменью, находится море. Так оно на самом деле и есть: с самых высоких башен Старого города в особенно ясную погоду можно рассмотреть Мертвое море. Впечатление того, что сразу на востоке за Иерусалимом начинается открытый космос, объясняется просто, но это нисколько не умаляет его, впечатления, величия: сразу за городом пролегает Иудейская пустыня, которая размеренно погружается в самую глубокую земную впадину на планете, на донышке которой – Мертвое море и, согласно одной из гипотез, театр военных действий будущего Армагеддона.
Закат – царь Иерусалима. Белый известняк – минерализованное миллионолетнее время вод доисторического океана Те-тис – теплеет на закате, и сезанновский персиковый оттенок камня вторит черепице крыш квартала Иемин Моше и Синематеки. Узкие ленты изгибающихся пешеходных мостиков открывают наблюдателю “поприще воскрешения последнего дня” – долину Кедрона, реки, куда стекала жертвенная кровь, употреблявшаяся садовниками как удобрение. Говорят, в Иерусалиме до сих пор можно встретить землевладения, чьи почвы обладают необъяснимой тучностью. Сюда же, к Кедрону, ныне забранному в трубы, от Храмовой горы вели подземные тоннели, по которым выносилось нечистое и разбитые идолы, свидетели неустанной борьбы пророков с язычеством. К северу виднеются монастырь Гефсиманского сада и череда почитаемых гробниц, одну из которых приписывают Авшалому. Она полна камней, многие века бросаемых в провалы ее стен в знак презрения к непокорному царскому сыну (худое помнится тверже хорошего; где, например, могила – пусть мифическая – самого Давида?). Городская легенда сообщает, что в год рождения А.С. Пушкина по этой гробнице палила наполеоновская артиллерия, выражая таким образом порицание Авессалома.
На закате из Старого города с глухим дребезгом доносится бой колокола. Все чудится нереальным, без всякой мистики и предвосхищения чудесного. Совершенно беспримесное, исключительно ландшафтное зрение покоряет и изменяет сознание, и глаз не в силах оторваться от этого тихого отсвета, который преображает все вокруг таинственной прозрачностью. Иерусалим словно приподнимается над собой – еще выше в небо: вот откуда это ощущение, что здесь ты будто на Лапуте, на некоем парящем острове.
Первое упоминание Иерусалима отыскивается на клинописных египетских табличках четырехтысячелетней давности – в заклятиях против городов, враждебных XII династии фараонов. Три тысячелетия назад название города предположительно звучало как Ирушалем, и есть гипотеза, что это от “нарах” – “основывать” и “Шалим” или “Шулману” – от имени западносемитского божества заката, бывшего покровителем города. Таким образом, Ирушалем – “основание Шалима”, “основание заката”. В Мидрашах же название города обычно связывается со словом “шалом” (“мир” –
Так слово “закат” – “шалим” – сквозь века перетекает в слово “мир”. Иерушалаим – и город заката, и город мира. Шалим и Шахар – закат и восход: писатель Давид Шахар (романы “Лето на улице пророков” и “Путешествие в Ур Халдейский”), почитаемый по преимуществу во Франции, где его называют “израильским Прустом”, часто с любовью помещал отсвет заката на лысине своего героя.
